Тема:
М. ЯНДИЕВА. ДОЧЬ. ГЛАВНОЕ О МАДИНЕ СОЗЕРКОЕВНЕ МАЛЬСАГОВОЙ (НЕКАНОНИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ)

Она парадоксально соткана из противоречий в гармоничное целое: бесконечно добрая, отзывчивая, доброжелательная и, что очень важно, деятельная в своем добре, в то же время – невероятно честная, идеалистически принципиальная и чрезвычайно несовпадающе с «текущим» общественным мнением упертая в отстаивании раз и навсегда усвоенных морально-нравственных постулатов. Такой она была и в студеные сталинские годы, и в прохладно-оттепельную «слякоть», и в период «развитóго социализма», и в постсоветские времена «суверенного» симулякра (политического, экономического, духовного). Воистину, «времена не выбирают: в них живут и умирают» (А. Кушнер)… Стоический характер этой женщины несет в себе генетический код Артагана Мальсагова, Бунахо Базоркина, Созерко Мальсагова, личностей, почти архетипических в ингушской национальной памяти и истории.

Мадина Созерко Мальсагова «родилась 29 августа 1920 года в селе Назрань второй девочкой в семье вместо ожидаемого мальчика, которого желал отец семейства Мальсагов Созерко Артаганович, офицер царской армии, арестованный до моего рождения и больше до конца своей жизни с семьей так и не встретившийся; только много лет спустя, в глубокой старости, ему представилась возможность получить информацию о нас и начать переписываться».

В М.С. Мальсаговой, как и во многих порядочных людях ее поколения, заложена особая живучесть, продлевающая земной путь для возможности как можно более обстоятельной подготовки к жизни вечной. В этой огромной душевной и нравственной подготовительной работе есть все, чтобы предстать перед Богом без страха: много молитв и благих дел, честного и самоотверженного труда, самозабвенной любви к родителям и сыну, верности памяти отца, которого не привелось увидеть въявь, кропотливого интеллектуального труда по составлению семейной летописи и дневниковых записей, зафиксировавших каждодневную трагическую реальность конца века-волкодава, в котором испито полной чашей страданий, выпавших на долю этого измученного поколения. Поколение «детей боли», рожденных в период гражданских бурь и войн, среди социальных руин и «исторических крематориев», куда новой властью были отправлены идеологические враги, традиционные идеалы и ценности, «жизнь семейная» всех предшествующих поколений. По замыслу «архитекторов» нового социального мироустройства в стране Советов должна была быть селектирована новая порода затерроризированных людей – терпил – холопов с отсутствием индивидуального самосознания, бесчувственных к унижению личного достоинства, с отстраненным восприятием происходящего вокруг [1].

Воспитанная своей неграмотной, неистово верующей мусульманкой, матерью в возвышенных идеалах вечного и непоколебимого никакой властью кодекса ингушского жизнестояния, Мадина Созеркоевна до сих пор живет по законам единственно верной, нравственной, Конституции личного достоинства и верности долгу (дочернему, материнскому, профессиональному, человеческому). Что абсолютно согласуется с известным учением Чингисхана: «Есть люди с длинной волей, с чувством собственного достоинства, верные долгу. И есть остальные, которых можно топтать, как степную траву». Ее не затоптали…

Из «Летописи» М.С. Мальсаговой: «Отец расстался навсегда со своей любимой женой Леби Шахбулатовной Измайловой, в юном возрасте вышедшей замуж за молодого Созерко, бывшего блистательным офицером, дамским поклонником… Скромная, молоденькая Леби, сельская, малограмотная девушка, давшая обет безбрачия после преждевременной смерти своего жениха – Албогачиева Магомета, студента Петербургского университета (с которым была помолвлена). Она отказывала всем женихам, приходившим ее сватать, а когда мать Сарт окончательно решила выдать ее за Бакаева Магомета, Леби заявила, что бросится под поезд, если это свершится. Проявила стойкость характера. Но перед галантным, деликатным ухаживанием Созерко не устояла… Говорят, с первого знакомства они влюбились в друг друга, очевидно, сработали какие-то невидимые небесные механизмы в их судьбе, объединив разных по интеллекту, но родственных по душевной потребности творить людям добро. Мама обожала отца, всегда с большой теплотой отзывалась о нем, как и о всей его родне, особенно о добрейшей мачехе Нана-Боги Цечоевой, на которой дедушка (Артаган Мальсагов. – Авт.) женился после смерти от родов последним сыном Арсамаком родной матери его детей Хани, дочери первого ингушского генерала (героя Шипки) Базоркина Бунахо… В семье отца вместе с ним было пятеро родных братьев и единственная сестра. Самый старший брат Мамас, студент третьего курса Петербургского университета, умер от туберкулеза. Говорят, в день, когда был доставлен его труп из Петербурга, ничем ранее не болевшая сеста Люба скоропостижно скончалась от горя и вместе с братом в один день была похоронена на альтиевском кладбище».

Любовь ее родителей как будто преследовал жестокий рок с самого момента свадьбы. Из «Летописи»: «…В 1917 году отец прибыл домой со своим полком (ингушский конный полк Дикой дивизии, в нем поручик Созерко Мальсагов служил с 1915 года. – Авт.), в котором служил, и, как говорится, с ходу закатил грандиозную, пышную свадьбу, с большим  размахом и обильным угощением. Территория от Альтиево до Назрани была запружена нарядным людом. Вдоль дороги с обеих сторон раскинулся бивак военных его полка. Под громкую музыку полкового оркестра исполнялась зажигательная лезгинка, заставили станцевать даже жениха с невестой. Но вдруг произошло неожиданное: в разгар веселья ворвались кровники, убившие троих родственников отца. Финал закончился трагично – кровавой свадьбой…». Увы, это была только прелюдия печального супружества Леби и Созерко, завершившегося в 1923 году. Верный присяге и монархическим убеждениям, С. Мальсагов встретил революцию 1917 года враждебно и воевал с большевистским режимом на Кавказе вплоть до своего ареста. Он был из тех, кто до последнего края, последнего рубежа сопротивлялся русской смуте и анархии, что привело его на Соловки, первый коммунистический концлагерь. В 1925 году он оттуда бежал в Финляндию, а затем перебрался в Польшу.

Этот побег-легенда, зафиксированный в его документальном свидетельстве «Адский остров» (опубликовано сначала в виде очерков в эмигрантской газете «Сегодня» в Риге, в 1925 году, а в 1926 году – на английском языке книгой в Лондоне), сегодня вошел во все мировые исторические анналы как хрестоматийный. Книга издается до сих пор на разных языках – польском, французском, русском. Первое документальное обвинение узурпаторскому режиму произвело на Западе эффект разорвавшейся бомбы, о чем свидетельствуют документы времени. Это, безусловно, принесло родным и близким, оставшимся в советском аду, страдания и потери: в 1929 году был расстрелян старший брат Ахмет, полный Георгиевский кавалер. Для Леби и двух малюток началась эпопея скитаний, мытарств и бесконечной борьбы за жизнь.

Из «Летописи»: «До 1927 года выезд за рубеж был свободный. Отец решил забрать семью в место своего проживания. С этой целью от него к маме прибыл человек, взявшийся нас сопровождать к отцу, с сообщением, что он хорошо устроен, получает жалованье, имеет собственную машину, что в Советах тогда было роскошью, и встретит нас с полным комплектом необходимых вещей, чтобы мы не беспокоились за внешний вид. Но мама отказалась ехать, не только из-за незнания чужого языка и боязни оказаться без него по непредвиденным обстоятельствам, а главная причина состояла в том, что после смерти бабушки она, старшая в семье, была ответственна за младших братьев и сестру Хаву, сочла¸ что не имеет права бросить их, они тогда в ней очень нуждались. Таким образом, мама осталась на родине навстречу тяжелой жизни нести свой крест до конца. Большими усилиями, с помощью своих братьев Измайловых, Султана и Макшарипа, дала образование нам, своим дочерям. Рая (старшая сестра. – Авт.) окончила Грозненский нефтяной институт, я – Фрунзенский мединститут. В 19 летнем возрасте Рая стала инженером-технологом. Такая спешка поощрялось мамой, чтобы скорее добиться независимости семьи. Мы с сестрой одни из первых среди близких родственников получили дипломы о высшем образовании… Мы сочувствовали нашей преданной маме, старались не перечить ей, не забывая о трудностях, переносимых ею ради нас. Ее слово в семье было законом, а высшей наградой явилось высказывание, что она считает себя счастливой матерью, не испытавшей серьезных огорчений от своих дочерей.

В одном из своих писем (от 8 сентября 1964 года из Англии, где С. Мальсагов жил после Второй Мировой войны вплоть до смерти в 1976 году. – Авт.) отец благодарит маму, высоко оценивая ее участие в нашем воспитании, и красной нитью проходит болезненно виновное чувство, что не смог в этом разделить с ней судьбу: “Моя верная и дорогая жена! Я безгранично рад, что ты имеешь заслуженную и спокойную старость. Вокруг тебя бегают, летают, смеются наши дорогие внуки и внучка. Этот прекрасный образ стоит перед моими глазами, и охватывает меня безмерная радость. Аллах справедлив. Он каждому воздает должное. Ты вполне заслужила такую счастливую и спокойную старость, и я, твой бедный муж, преклоняюсь перед тобою с большой благодарностью за все, что ты дала нашим детям. Какой контраст! Вокруг меня (вместо наших детей) кружится безжалостная тоска. По Родине и всех вас, моих дорогих…”».

До времени спокойной и счастливой старости бедной Леби с девочками пришлось пройти длинный и горестный путь испытаний, который они и прошли с честью и с именем отца в своих сердцах. Мать настолько убедительно внушила им, что они – дочери Созерко, и в этом их основная жизненная миссия и судьба, – что обе всю жизнь соизмеряли свои дела и мысли с ним, незримо присутствовавшем в каждом их дне и каждом вздохе. Об этом в «Летописи» Мадина Созеркоевна написала следующее: «…Мама искренне любила отца, ценила его гуманные качества, и его портрет, данный по ее описанию, – доброго, мужественного человека – крепко врезался в мою память. Рожденный детским воображением благородный образ отца не тускнел со временем… Вся моя сознательная жизнь прошла в мечтах встретиться с ним, незабвенным, родным мне человеком. Видимо, такая любовь к незнакомому отцу передалась через материнское молоко, которым пользовалась в течение пяти лет (мама не отрывала меня от груди, пока я сама не отказалась). Нас троих никогда не покидала мысль о встрече с отцом. Помню период жизни в Киргизии, когда наша троица (мама, Рая и я) в надежде его появления сервировали стол на четверо персон, но, как всегда, посуда четвертого оставалась нетронутой…».

До конца 50-х годов отец духовно присутствовал в их жизни, а после возвращения из депортации на Кавказ они, наконец, услышали его голос в письмах. Из «Летописи» об этом: «Свыше полувека, до нашего возвращения из Средней Азии, куда были депортированы, не ведали друг о друге. После ареста отца мама осталась в положении мной и с 4-летней Раей без средств к существованию, была вынуждена вернуться в отчий дом, к своей матери Сарт Плиевой (нашей бабушке), рано лишившейся мужа, Измайлова Шахбулата, купца, убитого конкурентом по бизнесу… Вскоре после возвращения нашего народа из переселения конверт с письмом отца сотрудником спецотдела на работе был вручен моей старшей сестре Рае, инженеру Совнархоза ЧИ АССР, куда оно пришло из Назрановского КГБ, адресованное нашему родному дяде, брату мамы Измайлову Султану Шахбулатовичу, с просьбой сообщить, осталась ли в живых после переселения его семья. В спецотделе посоветовали ответить отцу, на что Рая выплеснула: “Наша семья дважды страдала: оттого, что он есть и оттого, что его нет”. И отказалась написать письмо отцу, потому что очень рано на себе прочувствовала всю тяжесть безотцовщины и воочию убедилась в коварстве власти, когда из-за отца исключалась из института, а после его окончания в 19-летнем возрасте была взята под неусыпное наблюдение органов, нависавших над ней, как «дамоклов меч», постоянно держа на прицеле, домогаясь заполучить в качестве сексота. Как выяснилось впоследствии, на Раю у них возлагались далеко идущие планы: заслать дочь эмигранта за границу на сближение с отцом, чтобы таким образом выманить его оттуда. Но они просчитались: сестра даже под смертельным дулом не приняла бы их коварный замысел. Она помнила мудрый завет своей мамы Леби Шахбулатовны, которая никогда бы не простила дочери отступления от морали, ибо наша мать всей своей жизнью нам являлась примером высокой нравственности, эталоном порядочности.. Рая мужественно, через неимоверные мучения выдержала этот натиск и не собиралась испытывать судьбу, связавшись с органами через отца… Я была младшей сестрой почти на пять лет и не представляла для КГБ интереса. Только одна их попытка завербовать меня, когда я еще была студенткой, закончилась безрезультатно, из-за моего категорического отказа меня больше не беспокоили. Зато в последующем, как говорится, “дали дрозда”…».

Здесь необходимо обратиться к документам официальной истории, к источникам иного, чем «Летопись», содержания. Окончив в 1949 году Фрунзенский мединститут, Мадина Созеркоевна работала врачом-терапевтом и в силу профессии, и высоких человеческих качеств была призвана в мае 1957 года возглавить первый эшелон из Киргизии на Кавказ именно как высокопрофессиональный специалист – терапевт общего профиля. Эту миссию ей поручили еще и потому, что как представитель ингушской депортированной интеллигенции она была подписанткой «писем к вождям» после смерти тирана. Ее подпись «Мальсагова М.С. – врач» стоит в обращениях, которые являются документальным подтверждением ингушского гражданского движения по возвращению на родину в середине 50-х годов прошлого века.

«Фрунзенский областной комитет. «___» мая 1957 г. № 3. г. Фрунзе. Удостоверение.

Предъявитель сего тов. Мальсагова М.С. является врачом эшелона №__ по перевозке семей чеченцев и ингушей из Киргизской ССР на территорию Чечено-Ингушской республики.

Уполномоченный Оргкомитета Чечено-Ингушской АССР Черкевич».

Она привезла больше тысячи человек живыми и здоровыми, приняв несколько родов в этом счастливом пути на родину, истратив свои собственные деньги (5 тысяч рублей тех денег) на лекарства. Ибо Оргкомитет меньше всего думал о здоровье прощенного спецконтингента, а больше – о своих вновь приобретенных привилегиях и благах (в его состав вошли старые чечено-ингушские номенклатурщики, яростно делившие портфели и финансы). Приказы по отделу здравоохранения Оргкомитета по ЧИ АССР за подписью К. Пашутова за февраль, апрель 1958 года свидетельствуют, что М.С. Мальсагова последовательно работала врачом-терапевтом в поликлинике № 1 г. Грозного, инспектором сектора лечпрофпомощи отдела здравоохранения Оргкомитета по ЧИ АССР, заведующей сектором кадров отдела здравоохранения Оргкомитета.

В том же 1958 году, «ввиду недостатка высокопрофессиональных медицинских кадров в ЧИ АССР была направлена Минздравом ЧИ АССР в клиническую ординатуру Диагностической клиники РГМИ» (Ростов-на-Дону). Из характеристики профессора Б.Н. Михайлова (3 июня 1960 г.): «Тов. Мальсагова – эрудированный врач-терапевт, имеет десятилетний стаж врачебной деятельности, хорошо владеет практическими навыками работы, отлично знакома с организацией терапевтической службы… Среди больных пользовалась заслуженным авторитетом. Систематически занималась повышением своего терапевтического уровня: посещала лекции профессора, занятия доцента, занятия по лаборатории, ренгенологии. Особенно серьезное внимание уделяла самостоятельному изучению монографического материала по основным разделам патологии внутренних заболеваний. Прослушала полный курс электрокардиографии, изучила технику ЭКГ, хорошо освоила теорию и практику ЭКГ…».

Как это все пригодилось врачу Мальсаговой в последующие мирные и немирные годы в родной республике!

Два года, проведенных в кругу профессионалов-интеллектуалов, она вспоминала всегда, как самое лучшее время познания в своей жизни. Уровень ее подготовки был столь высок, что М.С. Мальсагову по возвращении из Ростова сразу назначили заместителем главного врача 6-й больницы г. Грозного, а затем, главным врачом 6-й поликлиники-новостройки. Из документа (1963 г.): «…Став главным врачом поликлиники № 6, постоянно совмещала административную работу с лечебной по терапии и электрокардиографии. Являясь председателем ВККА… консультирую терапевтических больных при поликлинике. С 1962 года состою членом Правления Республиканского терапевтического общества, на котором была избрана в качестве делегата на 15-й Всесоюзный съезд терапевтов, проходившем в Москве с 30 мая по 5 июня 1962 года… В настоящее время занята большой организационной работой по налаживанию диспансеризации и повышению качества докладов, выносимых на научно-практические конференции… В 1963 году окончила международный факультет Вечернего университета марксизма-ленинизма при Грозненском горкоме КПСС… избрана депутатом Старопромысловского районного Совета депутатов трудящихся г. Грозного».

Видный администратор, замечательный врач, депутат и «международник-заочник», Мадина Созеркоевна Мальсагова никогда не забывала о своем любимом отце. Из «Летописи»: «…Я уже тогда находилась в зрелом возрасте, работала главврачом одной из Грозненских городских поликлиник. Однажды, заболев гриппом, находилась в квартире одна, включила радио, когда началась передача про чешских эмигрантов, что тоска по родине толкает их часто менять местожительства и т.д. Передача оказалась впечатляющей. Она навеяла грустные мысли, напомнила о заброшенном на чужбине, вдали от семьи одиноком, немощном родном старике, и слезы невольно, машинально потекли. Немного погодя, остыв от слез, решила отвлечься, взяв первую попавшуюся книгу, как оттуда неожиданно выпал конверт с адресом отца (о котором уже и забыла, куда и  вложила энное время назад). Случилось, будто почуяв мое доброе намерение, сама фортуна вмешалась в помощь мне, и я, не откладывая в долгий ящик, под впечатлением, тут же написала свое первое в жизни письмо родному отцу, а после улучшения состояния здоровья самолично заказным через Главпочту отправила в Англию, не говоря об этом никому ни слова. Поразилась быстрому ответу, полученному ровно через неделю, и только тогда рассекретилась, чтобы поделиться своей радостью с родными, которые даже в мыслях не допускали переписку с ним из-за страха перед власть предержащими…». Переписка началась 25 апреля 1963 года и завершилась 8 сентября 1964 года. Возобновилась через десять лет такой же самочинной волей сына Мадины Созеркоевны Сафара, втайне от всех написавшего деду письмо в январе 1974 года.

Девять писем в 60-е годы и семь писем в 70-е годы – материально-физическое подтверждение великой заочной любви дочери к отцу, не уничтоженной советским идеологическим и административным катком. Из «Летописи»: «…в разгар завязавшейся переписки с отцом насели, как осы (органы госбезопасности. – Авт.), выискивая проблемы в работе поликлиники, без устали засылая одну комиссию за другой: от горкома, райкома, органов здравоохранения и т.д., чтобы с позором снять с работы. В центральной газете «Грозненский рабочий» начали появляться статьи, компрометирующие отца. Люди от меня стали шарахаться. Почувствовав сложившуюся ситуацию, поняв к чему идет дело, внутренне мобилизовала себя. Уверенная в своей непогрешимости, решила легко не сдаваться, противостоять до последнего, помучить их, играя на нервах, хотя страдала от всей этой бесперспективной затеи. Будто в меня бес вселился, не могла остановиться, с пеной у рта доказывая никому не нужную свою правоту, но стала уже уставать. Неожиданно выручил мой доброжелатель – коллега, главврач Грозненской городской станции скорой помощи Мусост Султанович Беймурзиев. Отрезвил его телефонный звонок: “Мадина, брось тягаться с этой сворой. Уходи!” Положил конец моим мукам, за что бесконечно ему признательна, что скинула с себя тяжкое бремя администратора и перешла на лечебную работу в другую систему здравоохранения, подведомственную Ростову-на-Дону (железнодорожную поликлинику г. Грозного. – Авт.). Так бесславно закончилась моя кабальная общественная эпопея. Несмотря на все мытарства, я довольна, что перед смертью порадовала своего отца, сняв пелену тайны неведения, в которой он много лет пребывал, ничего не зная о семье, считая ее погибшей, и о родственниках. Благодарю Всевышнего, помогшего мне совершить этот гуманный поступок… Получила полное моральное удовлетворение и облегчение, что выполнила свой дочерний долг перед своим легендарным родителем…».

Незаконная, преступная, с точки зрения ЦКГБ (центральный комитет госбезопасности, термин В. Войновича), дочерняя миссия связанная с перепиской, стала четким водоразделом в социальном контексте ее тогдашней советской жизни: Мадина Созеркоевна словно изменила параметр своей личности: она не стала приспосабливаться, подстраиваться и применяться к окружающей ее «правильной» советской жизни (как Гулливер, пребывающий в окружении лилипутов, задачей которых было принизить, притоптать, укротить).

Уникальность Мадины Созеркоевны (и таких, как она) в том, что она не измельчила себя в угоду социальному трафарету: слишком крупная была, не могла «распластаться ковриком». Да это и не было предусмотрено ее генетической программой. ЦКГБ не простил ей ее личностную «габаритность», и Приказом № 226 от 18 октября 1965 г. по Отделу здравоохранения Грозненского Горисполкома за подписью Г. Перепелкина (фамилия-то!) «Главного врача городской поликлиники № 6 Мальсагову М.С. от занимаемой должности освободить… Для передачи поликлиники создать комиссию…».

19 октября 1965 года М.С. Мальсагова по приемо-сдаточному акту передала: «1. Здание Поликлиники в хорошем состоянии.

2. Три автомашины: УАЗ, Волга и Запорожец, который требует капитального ремонта. УАЗ и Волга на ходу.

3. Круглая печать поликлиники № 6, круглая печать для справок б/листов.

4. Чековая книжка…

5. Финансовое положение…:

Ст. 1. «Заработная плата» - 17774 руб.

Ст. 3. «Канцелярские и хоз. товары» - 3088 руб.

Ст. 4. «Командировочные» - 179 руб.

Ст. 9. «Молочные смеси» - 299 руб. 86 коп.

Ст. 10. «Медикаменты» - 1798 руб.

Ст. 12. «Оборудование и инвентарь» - 973 руб.

Ст. 14. «Мягкий инвентарь» - 125 руб.».

Очень хотели найти «статью», но не получилось…

Высокая квалификация и почти патологическая доброта делали ее востребованной, невзирая на удушающий остракизм. До пенсии Мадина Созеркоевна в течение 60-х – 70-х годов проработала на станции скорой помощи в г. Грозном, в больнице г. Малгобека, куда к ней очередь исчислялась десятками страждущих получить квалифицированную помощь. Она принимала больных днем и ночью, выезжала в любую погоду к совершенно незнакомым людям, нуждающимся в медпомощи. Она была настоящим, без помпезности и алчности, совсем бескорыстно «земским» врачом во всем Малгобекском районе.

Из «Летописи»: «…Единственной моей радостью в ту пору был мой сын и моя врачебная профессия, которую с любовью посвящала во благо нуждающимся в моей помощи людям. Их благодарность в мой адрес перешла даже границу, за кордон к отцу: “Твоя докторская профессия – благородная, поэтому тебя там любят, так как видно, что ты хочешь помочь в силу твоих возможностей каждому. Я горжусь тобою и безгранично рад, что ты такая, и хочу, чтобы ты была такой же доброй и милосердной для окружающих тебя людей, нуждающихся в твоей помощи. Почему я пишу об этом и откуда мне все это известно, я даю короткий ответ тебе. Некоторые земляки мои получают вести из дома и пишут мне, что “Ваша дочь Мадина является исключительной доброты женщиной, как врач помогает многим и многим нашим людям…”. Это для меня достаточно, чтобы быть гордым и радоваться, что являюсь твоим родным отцом! Спасибо тебе, моя добрая Мадина, за доставленную радость старому отцу!”» (письмо от 16 декабря 1963 г.).

Беззаветная любовь матери, чистая и добропорядочная жизнь, верность мужу, с которым прожила шесть лет и пятьдесят три года была в разлуке, нравственные ее уроки, выпестованная любовь и преданность отцу, которого не пришлось увидеть, – это история рождения, обретения и взращивания в себе внутренней свободы как того единственного, что по-настоящему дает силы жить. «Жить без оглядки на мерзость и несостоятельность условий, в которые мы оказываемся помещены обстоятельствами времени и судьбы»[2]. Ее «Исповедь» и дневниковые записи (мы далее к ним обратимся) – тексты большой духовной силы, «которая рождается самим человеком изнутри себя», как опыт «внутреннего драматического несовпадения с условиями и правилами, принятыми во внешнем мире»[3].

 

* * *

 

Постсоветский период для Мадины Созеркоевны начался с поездки в 1990 году на Соловки, где она преклонила свою седую голову в память об отцовских страданиях. Несмотря на политическое потепление, коммунистическая власть все-таки изнурила ее хлопотами по разрешению поездки в режимную соловецкую зону. Об этом свидетельствует документ: «Министерство Внутренних Дел ЧИ АССР. Заводской район г. Грозного. 29 мая 1990 г. VII-ФМ № 206328. Пропуск. Разрешается гр. Мальсаговой Мадине Созеркоевне, 1924 г.р., въезд и проживание в о. Соловки Архангельской области. Цель поездки: временное проживание. Действителен при предъявлении паспорта… Срок действия пропуска до 10 июня 1990 г. Начальник. Подпись». На митинге, посвященном памяти соловецких мучеников, дочь Созерко Мальсагова сказала следующее: «Не дожил до сегодняшнего дня мой отец Созерко Артаганович Мальсагов, бывший узник СЛОНа. Он верно разобрался в текущей ситуации, когда без разбору косили людей, превращая их в бессловесный скот, ведя на бойню и верную смерть. Он был человеком сильно воли, не раз смотревшим смерти в глаза; пройдя через муки ада всех советских тюрем, он никого не оговорил, никого не предал. В 1925 году совершил беспрецедентный побег с товарищами, не только во имя спасения своей жизни, но и во имя тысяч и тысяч несчастных, заброшенных в северные болота.

На протяжении 65 лет, времени, равному моему возрасту (родилась после его ареста), верхние эшелоны власти считали его особо опасным преступником не только за побег, но и за книгу «Адский остров», изданную в Лондоне в 1926 году, после нелегального перехода границы в Финляндию.

Своей книгой отец один из первых ударил в набат, призвав мировую общественность обратить внимание и осудить те лагерные кошмары, что творились в СЛОНе. Для реализации своей гуманной миссии он даже пренебрег благополучием семьи, которую безмерно любил, как и свою родину. Он умер в Англии в 1976 году. Но Бог милостив, судьбе было угодно сохранить и семью удачливого беглеца. В водовороте сталинизма семья наша чудом уцелела. Безусловно, в этом была и заслуга нашей верной мамы, простой труженицы, на четыре года пережившей отца. В настоящее время мы со старшей сестрой, своими семьями живем в Грозном. Относимся к малочисленной нации ингушей, которая пережила трагедию поголовного переселения в Среднюю Азию и Казахстан. В данный момент являемся гонимой нацией, которой отказывают в возвращении ее исконных земель. Сейчас, в период гласности, нам нужна одна лишь правда, только она может облегчить страдания моего народа.

Я благодарна инициаторам нашей встречи на этой многострадальной земле, позволившим почтить память павших от произвола. Царство небесное им. Амин!

А за Сталина сегодня те, кто замарал руки в крови, были доносчиками. Сталинизм поддерживают потомки этих нелюдей».

Четверть века назад на месте советской Голгофы она сказала о прошлых и грядущих трагедиях, в эпицентре которых оказалась вскоре. Мадина Созеркоевна Мальсагова, как настоящий боец и стоик, исполненный своей собственной индивидуальной программой, оставалась в период первой чеченской бойни в уничтожаемом всеми видами российских вооружений г. Грозном, помогая больным, раненым, бездомным. Ее «самобытное сопротивление» сбесившемуся военному монстру заключалось в том, что, вопреки «здравому смыслу», она защищала свой мир, свои ценности (семейный очаг, дом, обездоленных, коих в ее городе было без счету) под бомбами и орудийными обстрелами, ни разу не спустившись в подвал. Вера в Бога – безусловно! Но и еще абсолютная уверенность в необходимости своего гуманитарного сопротивления во имя спасения жизни как таковой. …Умирающего старика М. Маршани во двор дома в поселке Калинина, где они находились всей семьей (она, муж и сын) зимой 1995 года, на санках привез с консервного завода (куда свозили умерших или умиравших, отрытых из-под руин разбомбленных зданий) супруг – Султан Льянов. Врач-терапевт, мусульманка Мадина Созеркоевна Мальсагова не отходила от своего тяжелого пациента ни на шаг, отпаивая его лекарствами и бульоном с ложечки. «Я не спускалась в подвал, когда падали бомбы, потому что не могла оставить его одного. Я – врач, он – тяжелейший больной, нуждался во мне ежеминутно», – говорила она мужу и сыну, требовавшими прятаться от бомбежек. «Аллах нам поможет, Аллах нам поможет», – твердила Мадина Созеркоевна и неистово молилась. Аллах, ее профессионализм и выдающийся гуманизм (это слово недаром столь часто ею употребляемо) помогли: умирающий старик выздоровел и был увезен своей дочерью в Назрань.

Она пекла хлеб в перерывах между бомбежками и артобстрелами и раздавала его по всему поселку, в котором оставалось много нуждавшихся людей, разносила лекарства, лечила на дому всех, кто приходил к ним в переулок Джамбула, № 30, невзирая на национальность. Известный в свое время диктор радио Григорий Катаков вообще нашел приют в их доме, оставшись совсем один в эти страшные грозненские дни и ночи.

В один из безумных дней по «защите конституционного строя РФ» во двор дома упала бомба, которую не скоро разминировали. Неразорвавшаяся бомба не мешала Мадине Созеркоевне Мальсаговой заниматься тем, чем она занималась – лечить, готовить еду, молиться. Как и тогда, в 1965 году, через тридцать лет она вновь выиграла свой бой с драконом: осталась верна своим принципам и долгу, как она их понимала и воплощала в жизнь. «Жизнь как неправильность и несовпадение. Жизнь как экзистенциальный выбор. Жизнь как стяжание духа и внутренний подвиг»[4].

Из дневниковых записей периода второй чеченской бойни: «1/X-2001 г. Султан уехал в Назрань на операцию… Во время ламаз, во 2-м часу дня по местному времени, вдруг внезапно захлопали натянутые пленки на окнах с неистовой силой. Без всяких выстрелов. Потом узнала о причине – произошло землетрясение.

2/X-2001 г. Сегодня среда… Перед делк-ламазом, после еды почувствовала неладное с сердцем. Не обратив особого внимания, стала делать ламаз, который едва закончила. Стало плохо, как никогда прежде. Даже дигоксин не помог, в изнеможении легла…

3/Х-2001 г. С утра подмела двор и участок улицы, примыкающий к дому, усыпанный осенними листьями. Собрав их в кучу, сожгла. Затем напекла оладьи, больше 100 штук, для сах. Опять свалилась от большой слабости.

4/Х-2001 г. С утра такой прилив бодрости ощутила, как в былые времена молодости, что энергично взялась за стирку белья, но до конца довести не смогла из-за повторных, один за другим приступов аритмии. После двух таблеток дигоксина и 31 капли корвалола приступ не купировала, длительное время находилась в полуобморочном состоянии с ощущением пустоты. Все бросила и легла. Вот так живу, вернее, доживаю в этой нерадостной обстановке, доставшейся моему народу, в атмосфере неутихающего гула самолетов, взрывов и ракетных ударов… От Султана никаких известий, беспокоюсь…

8/ХII-2001 г. Погода не просветляется, дождь сменяется мокрым снегом. Тоскливо, никаких хороших вестей нет ни от кого… Уже 1,5 месяца одна в доме. Время заполнено ламазами, молитвами, периодически готовлю пищу к вечеру для разговения. Временами наступают периоды, когда ничего не хочется готовить, заряжаюсь всухомятку, после чего следующий день проходит, как в тумане, от слабости. Уже потеряла надежду на всякое просветление положения…».

Дневников записей немало. В первую войну она не писала – было некогда, а во вторую – Мадина Созеркоевна написала, еще и несколько политических эссе как очевидец, свидетель и обвинитель. Очень честный человек, она без ретуши дает негативную оценку всей постсоветской действительности, обернувшейся для ингушей и чеченцев геноцидальной катастрофой в 1992, 1994, 1999 годах. В ее записях – очень важном документе времени – четко проявляется ощущение личного кризиса как неотъемлемого с национальным, социальным, политическим. И еще очень важным в ее размышлениях об исполненной трагедийностью жизни является обращение к Богу, вечному и единственному спасителю. И поэтому Мадина Созеркоевна не паникует и не жалуется. Она со спокойным достоинством и подлинным (а не мнимым) аристократизмом принимает уготованную ей и ее соплеменникам жизнь (коммунистическую, «демократическую», еще какую-то) как некую декорацию, которая меняется, «а ты должен оставаться таким, какой есть. Потому что таковы правила игры, потому что никогда нельзя предавать себя. В конце концов все схлынет, декорации исчезнут, и ты окажешься наедине с Вечностью. И она тихо, но требовательно спросит тебя: остался ли ты самим собой или изменил себе?» (Гарибальди). Мадина, дочь Созерко, сохранила себя и тем самым выполнила его заветы. Из «Летописи»: «Я верная дочь своих родителей, преклоняюсь за проявленную ими стойкость к обрушившимся на них невзгодам времени и наперекор всему не озлобившихся и сохранивших добрые чувства. Они оставили незапятнанную светлую память потомкам… Спасибо им от нас всех, живущих, и помоги, Аллах, встретиться в Раю. Амин!».

Здравствуйте, дорогая Мадина Созеркоевна!

 

 Примечания

 1. Александрова-Зорина Е. Страх и ненависть в России // Московский комсомолец, 2012, 13 июня. С. 3.

2. Лобак А. Жизнь как выбор и внутренний подвиг // журнал «Psychologes», 2012, ноябрь. С. 170.

3. Там же.

4. Там же.