Тема:
М. ЯНДИЕВА. ДЖОН ЛЕ КАРРЕ. К 15-ЛЕТИЮ ПОСТСОВЕТСКОЙ ДЕПОРТАЦИИ ИНГУШЕЙ

Посвящается памяти навсегда 22-летней Розы

Арчаковой – мученицы Пригородного района



«Игра» – это искусственная матрица,вытесняющая

из себя подлинную жизнь. Эрзац, претендующий на

абсолют, добивающий остатки подлинной жизни во

всех её проявлениях

А. Проханов

 

Дэвид Джон Мур Корнуэлл, известный во всём мире под эффектным литературным псевдонимом Джон Ле Карре [1], автор десятков шпионских романов, в одном из своих интервью в начале 90-х годов сказал: «Ответ, который до сих пор давала история, был прагматичным и жёстким: нация – это народ, достаточно решительный, чтобы ухватить землю, которую он хочет, и удержаться на ней…» [2].

 

Джон Ле Карре

 

Безусловно, это определение нации не совпадает с официальными (идеологически заряженными) политическими дефинициями, которые на слуху в последние десять-пятнадцать лет в связи с проснувшимся кавказским «Везувием». Конец XX столетия явственно продемонстрировал, что никаким нациям никаких прав добровольно не дают: эти права выдирают с кровью. Либо смиряются со статус-кво, что отнюдь не обеспечивает гарантий национальной безопасности, а вполне позволяет «употреблять» народ в качестве разменной монеты в очередных военно-политических играх эпохи глобализма. Мы говорим об ингушском народе, стремящемся быть нацией…

 

Под названием «Наша игра» («Our game») Ле Карре в 1994 году написал свою версию разыгрываемой с 1992 года и по сей день жестокой «кавказской игры». Это художественный текст, написанный в жанре политического детектива (или шпионского романа). Жанр, давно успешно развитый на Западе и расцветший в перестроечной России, характеризуется тем, что художественно-публицистически исследует взаимодействия обычного человека с так называемой большой политикой, а также последствия этого опасного взаимодействия. Задача политического детектива – обнажить (по возможности максимально и даже гротескно) тайные невидимые людям механизмы и события, явно или косвенно влияющие на их жизнь.

 

Политический детектив появился в нашей стране в конце XX века, когда в ней забурлила политическая жизнь. И какая!.. В первую очередь – на Северном Кавказе, в Ингушетии в самом начале 90-х годов. Земля (территория, этническая колыбель народа) и дух – главнейшие ментальные доминанты ингушей – были зорко зафиксированы опытнейшим разведчиком и писателем, ветераном английских спецслужб Д. Ле Карре, в 1993 году приехавшим в Россию во второй раз (первый раз он побывал в 1987 году) и подробно изучившим ингушскую катастрофу осени 1992 года. Добровольным «проводником» его в тему и в исторический контекст был весьма подготовленный и умный российский коллега Ле Карре по цеху – генерал Иса Костоев (кстати, впоследствии не особенно благосклонно принявший английскую художественную версию трагедии своего народа). Об этой знаменательной по своим последствиям встрече – с генералом Костоевым и темой – Ле Карре свидетельствовал следующее: «В начале 90-х, когда я был в Москве, я встретился там с несколькими чеченцами и ингушами. Тогда я впервые узнал об откровенном расизме, составляющем некую часть русской ментальности. Этих людей в Москве называли «черножопыми», «чёрными» и прочими не менее «очаровательными» именами, выявлявшими этот самый расизм. Среди ингушей, с которыми я тогда встретился, был некто Костоев – он служил милиционером, это он арестовал серийного убийцу Чикатило. Костоев познакомил меня со своими земляками, и меня очень заинтересовали их проблемы. Мне показалось, что их судьба – пример такой откровенной несправедливости, какого не сыщешь в истории. В 44-м году по приказу Сталина ингуши… были депортированы из Ингушетии в Казахстан. Многие из них в чудовищных условиях по дороге погибли. Освободившиеся территории в Ингушетии заняли жители Северной Осетии. И когда Хрущёв освободил ингушей из ссылки, вернул их на родные места, они даже не смогли получить свои дома. Всё это окрашено, на мой взгляд, в чёрный и белый цвета. Это то, что можно назвать абсолютной несправедливостью. Я заинтересовался всей этой историей и решил показать её через восприятие, сознание западного человека, работавшего против Советского Союза и испытывающего что-то вроде подспудных моральных обязательств перед всем миром. Во-вторых меня захватило то, как возникает новая русская империя на обломках советской. Нужно признать – к худу ли, к добру – но Россия стала колониальной державой. Мне захотелось обо всём этом написать… распад Советского Союза породил новые проблемы, связанные со справедливостью и демократическими правами. Обо всём этом нужно громко говорить…» [3].

«Наша игра» – роман о геноциде ингушей в Пригородном районе осенью 1992 года – написан Ле Карре в сентябре 1994 года (первоначальный вариант). В русском переводе Ю. Орехова книга вышла в свет в 1997 году. За исключением нескольких англоговорящих ингушей, она практически не была замечена. А зря… Это умный и точный анализ (чисто беллетристический романтический «оживляж» не отвлекает, а, наоборот, придаёт повествованию эмоционально-психологическое напряжение) взаимоотношений спецслужб после окончания «холодной войны»; ситуации на Северном Кавказе в начале 90-х годов; характеристики так называемого начального (криминального) капитализма в перестроечной Москве; «ингушско-осетинского вопроса» как отправной точки постсоветского неоэкспансионистского курса на Кавказе; «английской миссии» и роли Запада на Кавказе; проблемы трагической ущербности такого социально-психологического феномена, как «нацмены при исполнении» (националы всех мастей в спец-, гос- и прочих структурах, исполняющие любую волю империи).

Даже одна проблема из данного перечня требует пристального и подробного осмысления текста Ле Карре. Взгляд компетентного человека западной цивилизации, обладающего высоким уровнем политической культуры, сам по себе важен и полезен: «Я начал изучать историю борьбы северокавказских горцев за освобождение от русского «медведя», и это одно из провидений судьбы в моей писательской карьере, что я остановил свой выбор на Северном Кавказе, так как это был регион, о котором никто на Западе никогда не говорил. И мне захотелось написать что-нибудь горькое о репрессиях против малых наций и о забытых колониальных войнах, которые политики могут спокойно игнорировать. Я подумывал всерьёз о выборе Чечении в качестве места, где разворачивается сюжет моего романа, но, благодаря обстоятельствам, я предпочёл выбрать местом действия соседнюю Ингушетию, чья земля была отдана другим после депортации ингушей…» [4].

Абсолютно точно автором определены две главные болевые точки ингушской и кавказской национально-политической истории XX века: сталинская депортация 1944 года и этническая чистка в Пригородном районе в 1992 году. Д. Ле Карре как бы препарирует (жанр художественного детектива – лишь форма) Антисистему (т.е. спецслужбы), которая фатально влияла и влияет на личные, национальные и государственные судьбы стран и народов, изнутри. «…Я оказался в самом центре событий, которые именуют «холодной войной». Я смог понять многое изнутри: как принимались решения, как их принимали люди в закрытых обществах… Я исследовал секретные службы, как подсознание народов, которым они принадлежали… Я получил огромную информацию и использовал свой опыт, чтобы показать гораздо более широкие сферы жизни. Именно поэтому разведка стала местом действия моей «человеческой комедии» [5].

Русская и британская Конторы (КГБ и другие русские спецслужбы, МИ-5 и МИ-6) – внеморальные и внечеловечные технологические логова, в которых в абсолютно закрытых режимах «джентльмены-демоны» принимают инфернальные решения, обрекающие тысячи (миллионы!) людей в разных «горячих» точках «глобального» мира на уничтожение либо выморочное существование.

В романе один из «винтиков» британской Конторы-системы Ларри (Лоуренс) Петтифер осуществил безрассудную и роковую для себя попытку выхода из неё, естественно закончившуюся гибелью.

 

***

 

Сюжет романа захватывающе динамичен, информационно насыщен и психологически убедителен. Главных героев двое – «романтический» Ларри и циничный (в конце, правда, тоже, как и Ларри, «впадающий» в противопоказанную агентам всех спецслужб «человеческую» меланхолию) Тим (Тимоти) Крэнмер. Последний – секретный агент Её Величества королевы Великобритании, находящийся на заслуженной пенсии и вкушающий прелести обеспеченной английской старости в собственном замке с виноградником в компании прелестной подруги Эммы. Тим – умный циник-прагматик, войдя во вторую половину жизни, позволил себе страстно и щедро (эмоционально и финансово затратно) броситься в любовный омут. Его подсознательный антагонист (персонифицированное мучительное «alter ego») – любимый и одновременно ненавидимый им Ларри, материализованный в сюжете романа лишь в воспоминаниях Тима. На самом деле он и есть самый главный персонаж. В своё время завербованный «стариной Тимом» в секретную службу, Ларри как бы возвращается в лоно человеческого бытия путём весьма экстравагантной (во всяком случае для профессионального английского разведчика второй половины XX века) трансформации, «превращения» в убеждённого борца за попранные права малого – в данном случае ингушского – народа. Двойной агент, «мятежный романтик из поздних шестидесятых» Ларри Петтифер уехал из Англии, бросил университет и любимую женщину, чтобы умереть, как эпический герой, в горах Ингушетии. Интрига романа и развивается в связи с ситуацией внезапного исчезновения Ларри и 37 миллионов фунтов стерлингов, а также поисков ответа на вопрос, которым мучается Тим: «Почему он ушел?..». Ответ на этот вопрос он находит в письмах Ларри, одно из которых дает идейно-эмоциональный ключ к пониманию образа этого героя:

 

«Так получилось, что я – ингуш, …я на стороне тех народов, которые не имеют голоса в этом мире… Право ингушей на выживание – это моё право, и твоё право, и право всякого доброго и свободного человека не склоняться перед злобными силами дезинформации, будь то коммуняки, капиталистические свиньи или тошнотворная партийная пропаганда тех, кто присваивает себе монополию на здравый смысл.

 

Так получилось, что я – ингуш, потому что мне нравится их любовь к свободе, потому что у них никогда не было ни феодализма, ни аристократии, ни крепостных, ни рабов, ни деления общества на высших и низших; потому что они любят леса и карабкаются по горам, потому что они поступают со своей жизнью так, как все мы, остальные, хотели бы поступать, вместо того чтобы заниматься всемирной безопасностью…

 

Так получилось, что я – ингуш, потому что преступления, совершённые против ингушей и чеченцев, так очевидно чудовищны, что бесполезно искать большую несправедливость, совершённую против кого бы то ни было ещё. Это было бы то же самое, что повернуться спиной к истекающему кровью на полу несчастному нищему…

 

Так получилось, что я – ингуш.., потому что я их видел, я видел их небольшие селения в долинах и в горах.., я понял, что это своего рода рай, который нуждается в моей защите…

 

Так получилось, что я – ингуш, потому что они олицетворяют для меня всё самое несчастное в нашем мире, пережившем «холодную войну». Всю эпоху «холодной войны» мы кричали на всех углах, что защищаем слабого от напавшего на него громилы. Так вот это была наглая ложь. Снова и снова во время «холодной войны» и после неё Запад вступал в сделки с этим самым громилой ради того, что мы называем стабильностью, к ужасу и отчаянию тех, кого мы, по нашим словам, защищали. Перед этой проблемой мы сейчас и стоим» [6].

 

Пятикратное признание себя ингушом – потрясающее эмоциональное crescendo, буквально ввинчивающее в сознание моральный императив: быть, а не казаться подлинным борцом (и бойцом) за права униженных и уничтожаемых народов.

 

***

 

Джон Ле Карре, как мне кажется (а я имею собственный, отнюдь не результативный по своим главным итогам опыт пятнадцатилетней правозащитной деятельности), точнее и честнее всех вместе взятых политиков, правозащитников и миротворцев, безуспешно борющихся за «права человеков» на Северном Кавказе, сказал самое главное, сущностное (вложив эти слова в уста вымышленного героя Ларри): «Ингуши отказываются прекратить своё существование ради какой-то рационализации, они отказываются быть игнорируемыми, недооценёнными или выброшенными за борт. И они сражаются, осознавая это или нет, против преступного сговора между прогнившей русской империей, дующей в старую дуду, и руководством Запада, которое перед лицом всего остального мира демонстрирует безразличие к своей хвалёной христианской морали. За это буду сражаться теперь и я…» [7].

 

Мюнхенский сговор – факт исторический, зафиксированный документально, обрушил всю мировую безопасность в прошлом веке и породил Вторую мировую войну. Реальное бездействие сегодняшнего «цивилизованного» сообщества, лицемерно «озабоченного ситуацией на Северном Кавказе» уже второй десяток лет, привело к совершенно очевидному преступному результату – фактическому народоубийству. Безусловно, что гипотетический современный аналог мюнхенского текста никто не видел (и навряд ли увидит в ближайшее время): все договорённости осуществляются на вербально-дружеском, контактном уровне главных боссов России и Запада. Но ингушам, чеченцам, etc. уже абсолютно ясно, что «высокие идеалы», зафиксированные в многочисленных декларациях, меморандумах, конвенциях и т.д., оказались в жесточайшей практике 90-х годов прошлого и в начале нового века теми самыми «благими намерениями», приведшими де-факто к этнической чистке ингушей в Пригородном районе Северной Осетии в 1992 году и геноциду чеченцев в 1994 и 1999 годах. День сегодняшний – продолжение геноцидной практики в другой форме: ингушских мужчин с 18 до 40 лет уничтожают прицельным огнём на поражение в результате точечных «спецопераций», а Чечню «замирили» до очередного катаклизма в России.

 

Игры политиков опасно затянулись. И лицемерие Запада, вошедшего в клинч «экономической целесообразности» во взаимоотношениях с энергоресурсной Россией (на юге которой фактически осуществляется военно-полицейское территориальное управление), к сожалению, может привести к очередному «Мюнхену», вполне способному обрушить всю безопасность и стабильность не только европейского континента.

 

Начало новой (после слома СССР) игры и зафиксировал английский разведчик-писатель, точно разглядев на Северном Кавказе исходную точку – игру под условным названием «вечная война за вечный мир». Ле Карре через небольшой «эпизод» не узнанной миром ингушской трагедии в Пригородном районе Северной Осетии начала 90-х годов прошлого века предугадал нынешнюю большую кавказскую катастрофу, очевидно являющуюся одним из сегментов так называемой глобальной политики.

 

…Я помню, как после очередной международной конференции шеф российского представительства одной «глобальной» организации, работающей во всех странах, сказала мне: «Чем больше нас (т.е. западных миротворцев-правозащитников-журналистов-политологов и т.д.) будет на Кавказе, тем меньше вас будут убивать». Она сказала это в 1993 году, и с тех пор нас убили сотни и тысячи… Страшный каталог убийств и преступлений мы, жертвы «нового Мюнхена», в эти же годы обученные по стандартам правозащитных методик и по зову собственных сердец, конечно же, ведём…

 

***

 

Возвращаясь к тексту романа «Наша игра», отметим, что писатель остро саркастически и в то же время весьма тонко (как ветеран спецслужб и опытный беллетрист) обозначил моральную деградацию «проекта мечты» под названием «английская миссия на Кавказе», некогда возникшего как символ надежды. Английский «свет», английский «дух» когда-то являли собой отнюдь не иллюзорную субстанцию, а вполне прагматическую политическую мечту кавказских горцев XIX века, уставших от бесконечных боен родной империи и надеявшихся «придти в себя» под сенью другой (как это им представлялось), цивилизованной, британской империи.

 

Ле Карре в связи с этим приводит следующие слова Эммануэля Сведенборга об английской (мессианской) духовности: «Если обратиться к английскому народу, то надо сказать, что лучшие из его представителей занимают центральное положение среди христиан, поскольку обладают внутренним разумным светом. Этот свет, хотя и не явный никому в природном мире, вполне воспринимается в мире духовном. Через него англичане обрели свою свободу слова, печати и мысли… Однако этот разумный свет не изначален и зависит от признанной репутации человека; когда он высказывает свои мнения, этот свет усиливается. По этой причине англичанами в духовном мире руководят знаменитые правители и священники, решениям которых их национальный дух беспрекословно повинуется» [8].

 

Речь идёт об английском духе далекого прошлого – XVIII века и (позже) XIX – начала XX веков, когда Британия ещё старалась поддерживать свой статус «универсального агентства добра на всём белом свете». Неким абсолютным персонифицированным символом этой идеологии считается Д. Ливингстон, имперский миссионер в Африке середины XIX века. «В Африке он стал деятелем эпохи, символом и движущей силой диалога – во всех его формах. Доброе и высокомерное, истинно полезное и, по правде говоря, разрушительное – всё, в чём европеец действительно опередил тогда своего негритянского современника…» [10]. Уверенно чувствовать себя добрым преобразователем мира, как считают не только британские историки, ему (и другим, менее ярким деятелям) давала основание сама специфика внутрианглийского развития. Она заключалась в гипертрофированной идее «о представительстве во власти, которая ещё со времён Великой Хартии Вольностей (XIII век) дала, по сути, каждому подданному Плантагенетов основание чувствовать себя избранным, аристократом – «тем, с кем считаются». Прибавим к этому экономическую идею о самостоятельности каждого человека и каждого хозяйства от малого до мирового. Ещё – идея о внешнем мире как неразвитой системе свободных коммуникаций, которые предстоит освоить. Вот конструктивные основания мировой империи британцев. Не случайно слово «континентальный», «иностранный» в английском языке примерно века с XIX в. стало практически синонимом понятий «отсталый», «нуждающийся в заботе» [11]. Видимо, поэтому английские миссионеры типа Д. Ливингстона видели в колониях не «источник временного обогащения для последующих трат на родине, но новую родину» [12]. По мнению компетентных историков, приблизительно с середины XIX века в отношении колоний у Англии началась эра научного поиска в совокупности с просветительством и моральным учительством. Английская империя – не рядовые солдаты-колонисты, а миссионеры, философы и прочие «командоры» – «жаждала не просто власти над миром, но и его спасения, облегчения его участи» [13].

 

Почти через сто лет, в середине XX века, серьёзное проникновение в миссионерскую сущность английского характера в своей прекрасной эссеистике осуществил Дж. Оруэлл. Он как бы пунктиром прорисовал черты образа Ларри Петтифера – последнего «английского героя» эпохи «заката богов» – и причины его приезда на Кавказ к ингушам.

 

«Не просто неприязнь ко всякого рода запугиванию, но и склонность помогать слабому. Лишь потому, что он слабее… Отсюда и уважение к «умеющему проигрывать»… тяга принять сторону побеждённого, сторону жертвы… Традиционная склонность принимать сторону слабейшего, возможно, проистекает из политики равновесия сил, которой Британия придерживалась с восемнадцатого века. Критически настроенный европеец не преминул бы назвать это пустозвонством, аргументируя тем, что Британия сама держит в покорности народы Индии и иных стран. Что же, мы и впрямь не знаем, как распорядились бы рядовые англичане Индией, будь решение за ними… Малые народы, угнетаемые турками, находили поддержку в рядах либеральной партии… были за абиссинцев против итальянцев, за китайцев и против японцев и за испанских республиканцев против Франко… Истинным оружием ирландских повстанцев было британское общественное мнение, выступавшее в основном на их стороне и не позволившее британскому правительству подавить восстание единственно возможным путём…» [14].

 

Дж. Оруэлл подчёркивал, что простые англичане – не политики – не злобны, не умеют ненавидеть, а их патриотизм никак не связан с любовью к воинской славе, военным парадам и т.д. «Политическим теориям двадцатого века они противопоставляют… свойство морали, которое можно было бы условно определить как порядочность» [15]. Откровенно немилитаристский патриотизм самого Оруэлла был особенно трагичен в конце 40-х годов, когда он осознал, что два ядерных монстра – США и СССР – просто «выкидывают» его страну из «самостоятельной истории» (может, это было одной из причин того, что Великобритания в конце XX – начале XXI века превратилась в сателлита США?).

 

Черты Ларри, безрассудно уехавшего сражаться за ингушскую свободу, просматриваются в размышлениях об английском характере в одном из лучших, на наш взгляд, эссе Дж. Оруэлла «Англия, ваша Англия» (1941 г.): «…они (англичане. – М.Я.) обладают способностью действовать не раздумывая. Их известное на весь мир лицемерие – скажем, двуличное отношение к Британской империи – каким-то образом связано с этой способностью… …уважение к конституционному образу правления и законности, веры в «закон» как в нечто стоящее над государством и над личностью и при всей своей глупости и жестокости, безусловно, неподкупное… возмущаются (англичане. – М.Я) попранием справедливости… В Англии пока ещё верят в такие понятия, как справедливость, свобода и объективная истина» [16].

 

Ради восстановления попранных в отношении ингушей в конце XX века справедливости, свободы и истины принял свою героическую смерть в горах Кавказа последний, оруэлловский, романтик из романа Ле Карре. С ним, этим ушедшим в вечность героем, померк и свет английской деятельной духовности вкупе с кавказскими иллюзиями по поводу спасительной «английской миссии».

 

***

 

В тончайшем повествовании Ле Карре о долге, памяти и любви (этим его произведения вообще отличаются, например, от бондиановских «крутых» романов-схем Флеминга) главный герой Ларри Петтифер предстаёт в воспоминательной рефлексии своего старшего друга-наставника и соперника в любви Тимоти Крэнмера.

 

Пятнадцать глав романа – это постепенное постижение, шаг за шагом, (через общее прошлое, биографии героев, истории их любви, взаимоотношения двух мужчин) мотивов, причин и сути поступка Ларри, отринувшего предсказуемый и размеренный английский мир и быт ради участия в «русской смуте» на Северном Кавказе.

 

Прошлое (жизнь, работа в спецслужбе Её Величества, предшествующая исчезновению Ларри из маленького городка Бата) возникает в разорванных хронологически, но стройных логически (согласно развитию образа главного героя) главах-новеллах. Прошлое очень органично вплетается в настоящее, в котором драматургически напряжённый поиск Тимом исчезнувшего Ларри в своей кульминационной точке есть как бы эвристическое обретение истины, правды, подлинного, осмысленного человеческого существования, которое заключается в защите, вплоть до смерти, того, кому плохо в этом «лучшем из миров», кто нуждается в сочувствии и действенной помощи. Этими нуждающимися в помощи у Ле Карре являются ингуши.

 

Сами эпиграфы, предпосланные повествованию, говорят о многом в характере, ментальности народа, как их понял английский писатель-разведчик. Эпиграфов три: «Храбрецом не бывать тому, кто думает о последствиях» (ингушская пословица); «Кто умножает познания, умножает скорбь» (Экклезиаст); «Если б я жил на Кавказе, я писал бы сказки» (Чехов, 1888). Трагизм безоглядной смелости, безысходность и экзистенциальное одиночество как результат активной и решительной жизненной позиции; доподлинная история народа – скорбная история насилия над ним; почти нереалистичность горской жизни вопреки (природе, постоянным войнам и т.д.). Эпиграфы мобилизуют взявшего книгу на вдумчивое и осмысленное чтение.

 

Ле Карре, во-первых, сразу обозначил политический контент эпохи после «холодной войны» – это борьба с «терроризмом» за «глобальную безопасность». Во-вторых, он как бы вбил календарный межевой столб в самом начале неоимперского «крутого маршрута» постсоветской России на Кавказе – это ноябрь 1992 года, навсегда вписанный в ингушскую национальную историю новейшего периода.

 

В подтверждение первого тезиса процитируем следующее (из диалога Тима и Джейка Мерримена, начальника отдела кадров Конторы по поводу внезапного исчезновения Ларри): «…Гораздо правильнее сказать: ура, мы всыпали им, коммунистическая собака издохла и зарыта, пора двигать на следующую вечеринку!.. Не на банкет, а именно на маленькую вечеринку… Сорокасемилетние участники «холодной войны» не подлежат вторичной переработке, Тим. Вы все чересчур натасканы на одно. Старые правила игры слишком крепко сидят у вас в голове. Ты скажешь об этом Петтиферу, ладно? (Бюрократ из отдела кадров английской спецслужбы, отвечающий за актив и резерв личного состава Конторы, не приемлет никаких романтико-героических импровизаций, считая, что в новую «игру» должны играть другие люди. – М.Я.) …Ведь ты не считаешь, что мы можем бросить его (Ларри. – М.Я.) на борьбу с терроризмом, не так ли? …Чёрт побери, когда тебе надо убедить людей вступать в «Багдадское братство» или во что-нибудь в том же роде, тебе понадобится каждый закатившийся под шкаф пенни. А Петтиферы – это динозавры в сегодняшнем мире… Я говорил с людьми из отдела трудоустройства. Батскому университету требуется лингвист, который мог бы читать курс чего-то с названием «Глобальная безопасность», что для меня сущая тарабарщина. Должность временная, но может быть постоянной» [19]. Ветеранам «холодной войны» нет места в новых играх: они, оказывается, слишком «романтично-героичны» и сентиментальны. В начавшейся суперигре нужны другие, и нужно очень много денег, чтобы создавать всевозможные «багдадско-исламистские» братства, а потом бороться с ними по всему миру. Романтикам-ветеранам же найдутся кафедры (университетов-то множество) для чтения актуальных спецкурсов по «всемирной», «локальной», «региональной» и т.д. «безопасности». То есть «глобальная борьба с терроризмом» была задумана задолго до 11 сентября 2000 года, о чём, собственно, и сказал в романе вымышленный герой Ле Карре.

 

Enfant terrible – Ларри Петтифер, выломившийся из правил закрытого ордена спецслужб, написал осенью 1992 года статью «Смерть эксперимента» (в качестве доктора философии он до своего исчезновения-бегства на Кавказ преподавал, как мы уже отмечали, в Батском университете). Эту статью Тим обсуждал с двумя сыщиками из полиции, начавшими первоначальный поиск Ларри: «…мы говорили о его статье.., опубликованной в «Сошиалист ревью» в ноябре девяносто второго года. Доктор (Ларри. – М.Я.) связал своё решение с анализом того, что он обозначил как подпольный континуум русского экспансионизма, будь то под царским, советским или теперь федеративным флагом. Он также написал там о новоявленном моральном догматизме Запада, который сравнивал с ранними коммунистическими общественными догмами, но лишёнными идеалистического фундамента. …И ноябрь 1992 года, когда Петтифер написал эту знаменитую статью…» [20].

 

Ле Карре на основании многочисленных документов и материалов, изученных им в Москве в 1993 году, в связи с этнической чисткой ингушей в Пригородном районе весьма чётко выявил (не сразу внятный вначале, но сегодня уже очевидный) некий негласный политический консенсус между неоколониальным российским курсом в отношении своих «туземных» южных окраин и так называемой real politic Запада. «Зачищение» ингушей с их этнических территорий в Пригородном районе Северной Осетии, находящихся в геополитической транзитной зоне, было апробацией этой новой консенсусной политики.

 

***

 

Почти в начале романа возникает и сама географическая точка и объект приложения совместных усилий России и Запада – Кавказ, а также Грозный, ингуши (названные соседями чеченцев) и генерал Чечеев (возможный прототип Костоева, этнический ингуш, советский разведчик, шпионивший в Англии в период «холодной войны» и бывший даже приятелем Тимоти Крэнмера) – так сказать, «концептуальный», очень важный второстепенный герой романа Ле Карре. Мастерство писателя заключается в том, что как главные, так и второстепенные персонажи произведения – не схемы-символы, а живые мучающиеся люди со своими комплексами, очень понятными и узнаваемыми человеческими достоинствами и недостатками.

 

«…Ларри … в свои сорок с лишним он выглядел так, что в него можно было влюбиться: так и не ставший взрослым поэт, потерявшийся маленький мальчик… За кем же… они гнались? За Ларри, моим Ларри, нашим Ларри? А что он натворил? (Вначале Тим никоим образом не догадывался об истинных причинах исчезновения друга. – М.Я.)… что мы, (т.е. Контора. – М.Я.) из него сотворили: не имеющим цели революционером из английского среднего класса, вечным диссидентом, дилетантом, мечтателем, закоренелым нигилистом, жестоким, упрямым, похотливым, опустошённым неудачником, наполовину самим виноватым в своих неудачах, слишком умным, чтобы не опровергать доводы, и слишком упрямым, чтобы принимать небезупречно верное? …Сколько раньше было случаев, когда Ларри пропадал? В Оксфорде, когда он решил на велосипеде прокатиться в Дели, вместо того чтобы готовиться к предварительным экзаменам. В Брайтоне, когда вместо первой тайной встречи с русским курьером он предпочёл надраться до чёртиков со своими приятелями-алкашами из бара «Метрополя»… Он всё ещё мальчишка, его профиль напоминает профиль Питера Пэна [21]: длинные ресницы и полные губы.., его постоянная жажда деятельности.., Ларри Петтифер предпочитает увидеть мир летящим в тартарары, чем застывшим в покое» [22].

 

Детскость, стремительность, радикализм, неуёмное стремление действовать – черты, которые сближали Ларри с Эммой (объектом общей любви его и Тима) и заставили оставить в конце концов уютное место университетского преподавателя и броситься, как Байрон, спасать тех, кому плохо. Незадолго до отъезда на Кавказ Ларри в своём университете сделал о Байроне доклад. Ле Карре тем самым как бы продлил в XIX век тему жертвенной английской мессианской помощи слабым, отринутым миром сильных. «…Его (Ларри. – М.Я.) зависть к Байрону как к защитнику греков, на свои деньги снарядившему отряд наёмников и поведшему их в бой против турок под Лепанто… Разве Байрон не продал драгоценности своей возлюбленной, чтобы поддержать безнадёжное дело? (Ларри, как Байрон, на деньги, вырученные от продажи драгоценностей Эммы, купил оружие для ингушей. Столь же безнадёжное, с точки зрения современного западного здравого смысла, дело. – М.Я.) …Байрон был фанатиком Кавказа, доказывая это тем, что он написал грамматику армянского языка» [23].

 

Ларри в любви к Кавказу пошёл намного дальше, облапошив русскую разведку и посольство в Англии на 37 миллионов фунтов стерлингов: закупил оружие для войны в горах. Здесь же Ле Карре устами своих героев артикулирует и новую методику совместной консенсусной политики: «Русские вербуют левых, правых и центристов. …Они абсолютно беспринципны и очень успешны. Если «холодная война» в один прекрасный день станет горячей, они возьмут нас за горло, если только мы не возьмём на вооружение их методы» [24]. Разве мы сегодня не свидетели весьма успешного «повышения квалификации» Западом, перенявшим русский опыт, в области «борьбы с международным терроризмом» на Ближнем Востоке?..

 

Тимоти Крэнмер – антагонист неистового Ларри Петтифера. Он предельно цинично и при этом очень точно характеризует внешний фасад новой политики Запада, «умиротворяющего» и «спасающего» весь мир в своих интересах: от «лубочных альтруистических войн особых частей ООН в особых, на манер Бэтмена, мундирах, которые в мгновение ока справляются» [25] с тираниями, эпидемиями и голодом, к «болотным арабам», озоновому слою и китам. Далее к Руанде, Боснии, Малуккским островам [26]. После всего этого очередь до