Тема:
М. ЯНДИЕВА. ГРАЖДАНСКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ ИНГУШЕЙ В БОРЬБЕ ЗО РОДИНУ И ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕРРОР В ОТНОШЕНИИ ИХ В 1958, 1973, 1981 гг.

Прямыми, трагически пролонгированными в бесконечность последствиями сталинского геноцида ингушей 1944 года стали последовательно августовские погромы 1958 года в Грозном, январские события 1973 года (г. Грозный), осени 1981 года (г. Орджоникидзе); этническая чистка ингушей 1992 года (Пригородный район и г. Владикавказ), русско-чеченская бойня, длящаяся с декабря 1994 года по сей день (вся территория Ингушетии и России).

Первый из перечисленных погромов ингушей (и чеченцев), возвращающихся из депортации, произошел 26-28 августа 1958 года в г. Грозном. У А. Некрича и В. Козлова этому событию – одному из самых крупных межнациональных столкновений в Советском Союзе после окончания войны – посвящены специальные разделы. Согласно козловской классификации, этот конфликт относится к этнонациональному по типу в форме массовых беспорядков на этнической почве, сопровождающихся погромами, призывами и требованиями к власти о новой депортации ингушей и чеченцев, а также антисоветскими высказываниями участников. Повторение подобного произошло в октябре 1981 года в г. Орджоникидзе, о чем будет сказано далее.

Бесценными источниками о событиях 1958 года, а также о самом контексте времени и политической прелюдии к антивейнахскому августовскому погрому в Грозном являются письма двух выдающихся русских людей – писателя Алексея Евграфовича Костерина и коммуниста-правозащитника Сергея Петровича Писарева. Оба были лично причастны к событиям в Грозном, являлись участниками революционных боев на Северном Кавказе; прошли сталинские лагеря и были из когорты тех коммунистов-ленинцев, которые вместе с Петром Григоренко стали первыми правозащитниками в СССР, отстаивавшими «ленинские принципы» в противовес их «искажениям» в советской жизни после смерти «Ильича».

В письме А. Костерина к генсеку Хрущеву очень точно воссоздана ситуация в восстановленной автономии ингушей и чеченцев, где их не ждали, а, наоборот, готовили очередную экзекуцию. «Подготовкой» русского населения к возвращению депортированных руководил непосредственно первый секретарь обкома Яковлев, при активной поддержке партийцев-функционеров Сайко, Черкевича, Шепелева (людей, так или иначе причастных к депортации в 1944 году, работавших в структурах высшей партгосноменклатуры в тогдашней ЧИАССР). Соответствующую работу осуществляло и областное управление КГБ в лице его начальника Шмойлова и полковника Халеева: «Эту подготовку под непосредственным руководством секретаря обкома КПСС Яковлева начали с передвижения воинских частей в те районы, куда приезжали изгнанники. А вообще Яковлев открыто заявляет, что возвращение чеченцев и ингушей – большая ошибка. При такой принципиальной позиции обкома русское население не только не было подготовлено к встрече с изгнанниками, но среди него широко развилось и укрепилось обывательское мнение и убеждение, что вообще все ингуши и чеченцы – бандиты, воры, пособники Гитлера и пр. …Никакого противодействия этой провокационной болтовне ни партийные, ни советские организации не давали и не дают. Не было проведено и организационных мероприятий по встрече изгнанников… Их встречали только усиленные воинские части и усиленные милицейские мероприятия. Обком, руководимый Яковлевым, выполняет решения ХХ съезда партии и ЦК КПСС таким образом, чтобы создать базы для дальнейшего межнационального конфликта. Так, ряд ингушских селений: Базоркино, Ангушт и другие – остались в границах Осетии… это значит провоцировать новый взрыв межнациональной розни».

Наивный А. Костерин пытался предупредить Никиту Хрущева о наихудшем развитии событий в Чечено-Ингушетии, потому что действительно думал, что после Сталина партия и ее подразделения на местах должны вернуться к «ленинским нормам» и гармонизировать межнациональные отношения. Но перед партией и ее опричниной таких благородных целей не стояло: абсолютный сталинский террор был лишь отчасти «смягчен» хрущевской «оттепелью». «Провинившихся» в годы войны ингушей и чеченцев помиловали, а не покаялись перед ними (как не сделали этого и в отношении других народов) и не восстановили во всем объеме их права. А местные партбоссы и ГБ всячески, вплоть до самоуправства, саботировали половинчатую реабилитацию, потому что где-то на уровне подсознания верили, что хрущевские заморочки – игры в гуманизм с «генетическими бандитами и врагами советской власти» – ненадолго. И они оказались правы…

И поэтому «…сброшенный в 1918 году памятник Ермолову был опять восстановлен, а в дни 40-летия (советской власти. – М.Я.) улица Красных фронтовиков переименована в улицу Сталина…». Таким образом, Яковлев и Ко «тщательно» готовились к встрече «спецконтингента», возвращающегося из ада депортации. О том, насколько ситуация в Чечено-Ингушетии в связи с возвращением ингушей и чеченцев в 1957 году была опасной, пишет в своем большом исследовании В. Козлов: «В столице только что восстановленной Чечено-Ингушской АССР не было ни нормальной ситуации, ни эффективно работающей милиции, да и разумность и дальновидность политики центральных и местных властей может и должна быть поставлена под сомнение. Восстановление чечено-ингушской автономии на территории существовавшей 10 лет Грозненской области не имело достаточного материального, организационного и идеологического обеспечения. Будущий конфликт был предсказуем. Активной стороной в этом конфликте могли стать представители имперского этноса и их этнические союзники».

 

ВНИМАНИЕ: текст вырезан по объективным причинам

 

Примером, устрашающим и поучительным для всех «шибко грамотных патриотов», стала гражданская казнь упоминаемой нами не один раз Хадижат Нальгиевой-Точиевой, преподавателя университета, кандидата филологических наук: «…Картоев Дж. предупредил (он единственный), чем это может обернуться для меня, поддержал морально. Советовал мне, как держаться и что говорить Вагапов Я., так как начались приглашения в КГБ, партком университета, к куратору из КГБ по университету. Тогдашний председатель КГБсказал мне в первой же беседе, что я сама не знаю, с какой опасностью играю. Что мне могут дать пять лет по политической статье. Но он отнесся ко мне мягче, чем того хотели Надиров, Тимошенко из обкома… В университете началась кампания против меня: было устроено открытое собрание, на котором все спешили осудить. Председательствовал Боков Х.Х., Тимошенко. Боков предложил не только исключить меня по статье за антиобщественное поведение, национализм и прочее, но и лишить меня научной степени, чтобы я никогда не могла работать в вузе и "калечить"молодежь. В этом вопиющем предложении его поддержала только Оздоева Ф.Г. …В мою защиту от всего коллектива выступили только Вагапов Я. и Парчиева П.Р. …

Люди высказывали свой страх перед властью и свои верноподданнические чувства тем, что многие перестали со мной здороваться, сторонились, особенно русские, но и своя интеллигенция тоже. Я осталась в вакууме. Началась длительная "обработка": меня то вызывали в отдел кадров, где со мной беседовал куратор от КГБ, предлагая публично покаяться, назвать тех, кто меня подтолкнул…, кого я знаю из руководителей… Я была беспартийная, и в этом смысле было сложнее на меня воздействовать. Ректор Павлов М. посоветовал мне написать покаянную бумажку, у него сидит представитель из Москвы – он хочет поговорить со мной. Я написала, что меня никто не втягивал, что с Оргкомитетом связи не имела, что пошла по импульсивному желанию помочь своим землякам, т.к. многие члены делегации плохо знали русский язык, что я пошла как переводчик… Обком настаивал на показательном наказании меня и тех студентов, которые были на площади. Дело осложнилось еще и тем, что студенты бойкотировали занятия в течение 3 дней, выражая свою солидарность со мной и протест против моего увольнения. Я была уволена по ст. 583 КЗОТ – за антиобщественное поведение…».

Персональные дела были заведены и на других ингушей – преподавателей университета: Р.К. Ужахову, Т. Точиева, А. Мальсагова…

 

Невосстановление в полном объеме права ингушского народа на территорию, отторгнутую сталинщиной, было сильным травмирующим социально-психологическим переживанием, которое в определенный момент «рационализировалось» в осмысленное гражданское действие, не предполагавшее конфликта с властью. Ингуши в январе 1973 года искали диалога с ней и понимания. Причем с властью в данном случае «самой верховной», т.е. московской, ибо местная, персонифицированная в одиозных фигурах, уже не отождествлялась с идеей торжества справедливости. Апелляция у грозненского обкома в январе 1973 года к «доброму московскому царю» была одним из проявлений традиционного социально-политического и социально-психологического «симбиоза» народа и Системы (народа и власти) на новом (после Сталина и Хрущева) этапе развития советского общества. Местная администрация (партия плюс ГБ), как могла, долго блокировала многочисленные и многоканальные сигналы социального и политического неблагополучия, корни которого находились в сталинском прошлом, боясь его выхода наружу. Но в определенный момент власть начала «разводить» конфликт только так, как она могла: активно провоцируя насильственное противостояние, которое впоследствии должно было быть представлено как «антиобщественные националистические проявления экстремистской части ингушского народа».

Согласно В. Козлову, все материалы по массовым волнениям и беспорядкам периода брежневского «либерального коммунизма» (60 – 80-е годы) находились в Отделе по надзору за следствием в органах государственной безопасности Прокуратуры СССР. Частично рассекреченные, эти документы в настоящее время находятся в ГАРФе (Фонд Р-8131). Но о гражданском митинге ингушей в январе 1973 года в них почему-то не упоминается никак. Либо эти материалы до сих пор засекречены, либо тогдашняя кремлевская власть (несмотря на представление грозненской администрации), столкнувшись с абсолютно новой для советской действительности акцией гражданского неповиновения депортированного Сталином ингушского народа, не решилась на массовые громкие открытые репрессии юридического характера, а пошла по скользкому и плачевному по своим последствиям пути «профилактирования» данного социально-политического и этнотерриториального конфликта. Что означало как активные, так и негласные административные и полицейские спецмероприятия по контролю за «конфликтогенным» ингушским населением, всегда готовым отстаивать свое естественное право на территорию…

Несостоявшееся большое «ингушское дело» по событиям 1973 года показало следующее: местная власть, пытаясь решить проблему по-старому, т.е. провокацией с последующими репрессиями, спасала прежде всего сама себя. Центральная власть, оценив высокую этническую самоорганизацию ингушей, добивавшихся цивилизованного решения национальной проблемы, санкционировала во всех подразделениях госбезопасности разработку стратегии теневого агентурно-профилактического разложения народа. Оперативно-тактические мероприятия по воплощению этой стратегии в жизнь предполагали нешумную рутинную работу в первых отделах учреждений, на «собеседованиях» по приглашению на конспиративные квартиры КГБ (их немало насчитывалось по всему Грозному) и т.д. с целью подавления воли каждого отдельного ингуша (под страхом потерять работу, учебу и т.д.) к любым помыслам о Пригородном районе. Но, как всегда, власть просчиталась…

 

* * *

 

Типологически схожим с антивейнахским погромом 1958 года в Грозном является антиингушский (переросший в антисоветский бунт) погром в г. Орджоникидзе в октябре 1981 года. Характерно, что события 24-26 октября 1981 года в г. Орджоникидзе также не упоминаются (!) в исследовании В. Козлова, несмотря на то, что последний имел доступ ко всем материалам 50 – 80-х годов Отдела по надзору за следствием в органах государственной безопасности Прокуратуры СССР, в который с начала 60-х годов информация стекалась от местных прокуроров.

События в Орджоникидзе освещены лишь в одной работе, выявленной ингушским краеведом Б. Газиковым. Ю. Шараев объясняет истоки антиингушского погрома тем, что в конце 70 – начале 80-х годов в связи с общим ухудшением экономической ситуации в СССР усугубилось социальное напряжение между двумя народами в Пригородном районе и городе Орджоникидзе. «Обе республики – Северная Осетия и Чечено-Ингушетия – находились в числе особенно неблагополучных районов. Заметная инфляция, сложности с жильем, ухудшение снабжения продуктами питания, в Чечено-Ингушетии – безработица, особенно среди молодежи, коррупция, в конце брежневской эры доходящая до беспредела, рост преступности. Обе республики – районы произрастания конопли и мака, поэтому всплеск наркомании, поразивший в это время страну, особенно сильно затронул их. Разворачивающиеся на этом фоне межнациональные столкновения приобретали особенно обостренный и жестокий характер. Каждое событие, в той или иной степени касавшееся взаимоотношений осетин и ингушей, приобретало особую окраску, обрастало слухами и домыслами, что усугублялось отсутствием какой-либо официальной информации. Каждая драка, каждое преступление рассматривалось сквозь призму национальной вражды, как покушение на национальное достоинство».

Никаких улучшений социального порядка для ингушей Пригородного района после 1973 года не наступило: их не прописывали, им не продавали легально дома и квартиры; они работали, за очень малым исключением, только на неквалифицированных работах; в научной и общественной жизни шел мощный процесс санкционированных свыше псевдонаучной фальсификаций на доктринальном и практическом – «археологическом» уровне об этноисторической «второсортице» ингушского народа в этногенезе Кавказа. Традиционная этноконфликтогенная ситуация опасно подкреплялась многочисленными криминальными сюжетами с летальными исходами. В это время в Северной Осетии и сопредельных регионах «успешно» орудовали банды, убивавшие шоферов, причем среди убитых были люди всех национальностей. Но ловко распространяемые в Осетии слухи о кровавых убийствах (не только шоферов) приписывали ингушам. Именно как преднамеренные акции против осетин. Что особенно важно: в этих слухах самым главным мотивом была «генетическая жестокость» ингушей, их традиционная тяга к «осетиноубийству». Этот мотив был подкреплен историческими «справками» и байками о кровожадной природе ингушей, что позволяет говорить о существовании специальной лаборатории этих слухов и эффективных каналах распространения. В конце концов все это привело к тому, что «неприязнь и ненависть к ингушам превратились в культ». Санкционированный и искусно распаляемый расистский психоз в Осетии привел к тому, что руководство республики (в едином с народными массами угаре) в ноябре 1981 года «назначило» в убийцы вырезанной вместе с детьми в с. Базоркино (Чермен) осетинской семьи Калаговых (убитых своими близкими родственниками Кокаевыми) ингушей Мержоевых. Троих мужчин, вопреки правосудию, замучили по всем канонам палаческой инквизиции: одного сразу забили насмерть, запытав в правоохранительных органах «цивилизованной» Осетии, второму и третьему оставили жизнь инвалидов: без глаз и почек в тюремном заключении сроком на 10 лет.

Известный журналист О. Чайковская в свое время писала об этой очередной ингушской трагедии следующее: «Произошло это убийство в Пригородном районе Северной Осетии…, была убита семья Калаговых: муж, жена и трое детей. В воспаленной атмосфере национальной вражды североосетинские власти стали искать преступников среди ингушей – и нашли, разумеется. Была арестована некая женщина (с репутацией побирушки и потаскушки), она немедля "призналась" и стала указывать как на своих соучастников на разных людей – они все, как один, были ингушами. Арестованные тоже все, как один, "признались", сведения об этих их "признаниях" были обнародованы и произвели в республике огромное впечатление, занялось пламя националистической истерии, средства массовой информации усиленно его раздували, все громче слышались крики: "Долой ингушей из республики!" – и, наконец, начались погромы.

Трое суток шли насилия и убийства, только вмешательство армейских спецчастей прекратило бесчинства. А следственное дело между тем разваливалось, пошли жалобы, у многих подследственных оказалось твердое алиби (с вмешательством Прокуратуры СССР их освободили), в Северную Осетию был послан следователь по особо важным делам при прокуроре РСФСР Мансур Валеев, он обнаружил грубейшую фальсификацию материалов дела, факты самого жестокого насилия над подследственными, и в связи с этим возбудил уголовное дело против фальсификаторов и насильников. Он начал было подлинное расследование, но тут грянул гром! Тогдашние местные власти обратились в ЦК КПСС с жалобой, утверждая, что следствие пытается запутать очевидное дело и тем спасти преступников от наказания. Вмешательство ЦК КПСС было крайне резким: Мансур Валеев был снят со своей должности. Следствие вернулось на прежние пути, и было столь же безрезультативным… И. Костоев нашел и доказал… целой системой неопровержимых доказательств (через 7 лет! – М.Я.)…: убийство несчастной семьи не имело никакого отношения к национальным проблемам, убийцей был родственник погибших (осетин), преступление чисто уголовное и было совершено ради денег». Убийца Валерий Кокаев был осужден лишь через 12 лет после совершенного им преступления, а две группы арестованных по делу ингушей были замордованы, изувечены и запытаны насмерть…

 

В октябре же 1981 года похороны очередной жертвы – таксиста – вылились в антиингушские манифестации, митинги и погромы. Погром ингушей в октябре 1981 года в г. Орджоникидзе так же, как и антивейнахский в г. Грозном в августе 1958 года, был управляемым этнонациональным конфликтом в форме массовых беспорядков, которые сопровождались массовыми погромами и избиениями ингушей; требованиями к властям об их депортации, антисоветскими лозунгами и призывами с применением оружия. В материале журналиста Ю. Шараева и воспоминаниях жительницы г. Орджоникидзе А. Базоркиной (у первого очень подробно, у второй – крупными штрихами) довольно четко представляется картина антиингушского погрома, перешедшего в антисоветсткий бунт в таком идеально безмятежном советском раю, каким была в СССР Осетия.

Типично криминальное убийство на почве сбыта наркотиков таксиста – осетина из села Октябрьского (пригорода Орджоникидзе), где положение ингушей после возвращения из депортации было как бедных родственников, мгновенно переросло из бытовой драмы в общественно значимое событие с ярко выраженной этнической направленностью. Процессия родственников, сельчан, сочувствующих, разрастаясь до сотен человек, пешком пошла из Октябрьского в город. По улице Кирова, центральной улице Мира гроб демонстративно (со всеми сопутствующими подобному массовому мероприятию истероидными проявлениями) был установлен перед обкомом партии. Традиционная советская атрибутика: памятник Серго Орджоникидзе, трибуна с красным кумачом, быстро организованный митинг с постоянными взываниями к первым лицам республики (в частности, к Б. Кабалоеву) вкупе с четко антиингушской направленностью речей «скорбящих по таксисту» должны были стать для власти грозным сигналом. И стали. Власть ответила на него так, как всегда (в Грозном, Тбилиси, Новочеркасске): пулями. Неумение и нежелание Кабалоева и Ко (так же, как и Апряткина сотоварищи в 1973 году) говорить с возбужденной и накачанной расистским психозом массой людей накалило ситуацию до «разгула той стихии, которая три дня смерчем гуляла по городу» (Шараев).

«Стихия» имела два главных вектора направления – обком, для доступа к вертушке, чтобы «говорить с Москвой» и лично с председателем КГБ СССР Ю. Андроповым. Это удалось в связи с полнейшей парализацией воли товарища Кабалоева и его героических помощников, которые пытались защитить главного коммуниста советской Осетии от впавших в антиингушский раж рядовых граждан. Второе направление и главное для зачинщиков и активистов – ингушские анклавы и все, попавшие под руку «горячих осетинских парней» ингуши. Толпа, митингующая на площади перед обкомом, и отдельные «пассионарии», которые ворвались в святая святых осетинской партии – коридоры и кабинеты обкома, – были жестоко избиты в первый же вечер (24 октября) курсантами высшего военного командного училища им. Кирова МВД СССР, готовившего профильных офицеров внутренних войск, т.е. усмирителей мятежей. Из свидетельства жительницы Иоевой Р. (ассирийки, проживавшей в г. Орджоникидзе): «…В 1981 году, когда осетины поднялись на повторное выселение ингушей, я неожиданно спасла жизнь ингушу, преподавателю из села Верхние Ачалуки Базиеву Курейшу. Он, весь избитый и окровавленный, бежал с площади Советов, где происходил осетинский митинг, и, добежав до ул. Ленина, упал в бессознательном состоянии. Я встала над ним и стала кричать – звать на помощь. На мой зов прибежали милиционеры, и Базиева погрузили в машину, хотели увезти, а осетины, которые за ним гнались, старались любым путем перевернуть машину. Но все обошлось благополучно перевернуть не удалось, и Базиев был спасен. Этот случай в те дни был не единственный…».

На следующий день (25 октября) начальство из Москвы в лице главного переговорщика, все того же председателя Совета министров РСФСР Соломенцева, Чурбанова (на тот момент первого заместителя МВД СССР) и других вкупе с осетинским партактивом встретились с народом для беседы по поводу случившегося. Но выступления граждан Осетии неожиданно для власти перетекли в жесткое социально-политическое русло: "К микрофону пробралась женщина, родственница убитого. В выступлении она говорила о росте преступности, коррупции среди руководства, о том, что проблемы не решаются. Обращаясь к стоящему на трибуне начальству, она спросила: «До каких пор будут продолжаться эти безобразия?". Ее выступление вызвало всеобщую поддержку. После нее попыталась взять ответное слово А.И. Мельникова – секретарь Северо-Осетинского обкома КПСС, но слушать ее не стали: слова тонули в шуме, криках. К микрофону подходили люди из толпы. Говорили о социальных проблема, преступности, коррупции, проблемах молодежи и т.д. Один из ораторов заговорил о трудностях с продуктами… Митинг приобретал непредвиденный властями характер. Все больше людей протискивалось на трибуну, оттесняя начальство. Первыми вытеснили стоящих с краю милицейских генералов. Незаметно, мало-помалу, руководство стало исчезать с трибуны, и вскоре на ней остались люди из толпы…».

Агрессивное с обвиняющим уклоном в адрес власти как таковой поведение народа потребовало от нее незамедлительно смены тактики: заработала военно-полицейская машина. Хотя солдаты из внезапно появившихся бронетранспортеров стреляли холостыми патронами, сам факт того, что советская армия в боевом строю в атаке с криком «Ура!» идет на любимых советским отечеством осетинских сыновей и дочерей вызвало шок, а затем небывалое остервенение толпы, ставшей мишенью. Именно в это время «около площади замаячили какие-то люди, напоминающие своим видом наркоманов и уголовников. Одни из них призывали идти на тюрьму, другие – бить ингушей. Около восьми вечера одна колонна, человек в двести, собравшись у училища на проспекте Мира, отправилась на штурм городской тюрьмы на Буачидзе. Позднее другая группа от кинотеатра "Октябрь", увлекая за собой подростков, двинулась в район, где живут ингуши. Шествующие во главе уголовники угрожающе вскидывали вверх «рогатки» из двух растопыренных пальцев и кричали: "На Карца" (один из крупнейших ингушских анклавов в пригородах Орджоникидзе)… По дороге переворачивали автомобили, избивали попадавшихся на глаза ингушей…».

На следующий день (26 октября) началась забастовка, аресты и стрельбы по бунтовщикам боевыми патронами (по приказу из Москвы). Таким образом, четкая последовательность событий: демонстрация с гробом, митинг у обкома, разгон митингующих с последующими антиингушскими погромами и жестокая боевая «обработка» бунтовщиков «черемухой» и боевыми патронами – говорит об управлении данным кризисом. Подтверждение этому мы находим в свидетельствах жителей Орджоникидзе, находившихся с 24 по 26 октября 1981 года в городе и его пригородах:

«…К моменту убийства таксиста были готовы портреты т.н. ингушских жертв», были изготовлены тайно зажигательные бутылки. Двор у убитого по заданию местных организаций засыпан гравием. Демонстранты с покойником шли через три села под эскортом милиции. Несли его под выходные дни. Под лозунгом-транспарантом "Осетия без ингушей!". Это был третий случай, когда за преступление, еще не раскрытое, осетины требовали одной меры наказания – "выселить всех ингушей!" Эта демонстрация, как теперь всем известно, закончилась антиингушскими погромами, самосудами типа ку-клукс-клановских или южноафриканских линчеваний. Но характерно то, что организация избиения ингушей была управляемой. Какие-то погромщики не позволяли доводить избиения до смертельного исхода. Это было рассчитано на провоцирование ингушей окружающих сел, с тем, чтобы они выступили, завершили финал кровопролитием и столкновением с войсками. Тогда ингуши были бы обвинены во всех грехах… Как закономерный финал – перерождение националистического антиингушского мятежа в антисоветсткий… Сейчас в г. Орджоникидзе и его округе почти все спокойно. Но это спокойствие кажущееся…».

Действительно, через десять дней, 7 ноября 1981 года, в с. Чермен вновь возникло антиингушское напряжение… Еще одно свидетельство: «В 1981 г. осетинские власти задумали крупную провокацию. Два года они готовились к ней. Подобрали транспаранты, лозунги, портреты всех "нераскрытых" убитых (теперь они будут убиты ингушами); собрали оружие, бутылки с зажигательной смесью, железные дубинки – штыри. Специально обучили людей, которые должны будут переворачивать и поджигать машины..., резать, бить (но не насмерть) ингушей. Все остальное – дело руководства. Все должно начаться по сигналу. Ожидали любое убийство, желательно, к ноябрьским праздникам (любимая сталинская забава – пускать кровь в "красные дни" советского календаря. – М.Я.). Убитым оказался осетинский таксист. Повод – неподеленные наркотики. Сигнал был подан, убитого тут же понесли на главную площадь (точно так же, как в 1958 г. казаки понесли своего морячка из Черноречья на площадь Ленина в г. Грозном). Там устроили митинг с транспарантами, портретами убитых (нераскрытые убийства), с лозунгами. Опять (как в 1958 г.) требовали выслать, уничтожить "третирующих" их ингушей. Осетинская женщина, врач первого роддома, призывала медиков города уничтожать больных ингушей. Она обещала сама убивать ингушских новорожденных детей (эти обещания были исполнены через одиннадцать лет – осенью 1992 года осетинские врачи кастрировали и убивали ингушей в больницах города, который к тому времени стал называться Владикавказом. Об этом позже… – М.Я.).

Толпа переворачивала ингушские машины, зашвыривали их камнями, поджигала. Демонстранты разбили памятник Серго Орджоникидзе, стекла в здании обкома, военного училища. А в это время первый секретарь обкома партии Осетии Кабалоев по прямому проводу с центром сообщал в Кремль: "Спасите нас! Нас режут, убивают ингуши!". И удалось бы подлое … дело. И резали бы, убивали бы ингуши осетин, потому как кто же будет терпеть, когда тебя бьют, пыряют ножами, поджигают машины? Кто же не даст сдачи, не защитится? Но, к счастью ингушей, их новый первый секретарь обкома Александр Владимирович Власов, бывший чекист, …кинулся к старикам: "Не дайте молодежи ввязаться в авантюру. Сдержите. Спасение ингушей сегодня – в их выдержке…"».

«Героическая» тактика Власова основополагалась на прагматизме. Амбициозный и умный новый партбосс тогдашней Чечено-Ингушетии был начеку (потому что чекист) именно в связи с ингушской проблематикой, которая собственно и сделала его первым секретарем обкома ЧИАССР после январских событий 1973 года в Грозном и завершения апряткинско-боковского цикла «национальной политики». Итогом антиингушско-антисоветского мятежа «простого народа» Осетии в октябре 1981 года стало роковое для ингушей Постановление Совета министров СССР № 184, согласно которому «в целях предотвращения межнациональных конфликтов на территории Пригородного района Северной Осетии» не прописывать ингушей уже на основе законодательного акта. Итоги сталинской депортации еще раз были закреплены де-юре.

В послесловии единственного исследования этих событий сказано, что с 24 по 26 октября 1981 года в Орджоникидзе погибли два человека, один скончался позже от полученных ран. Было возбуждено 46 уголовных дел по статьям УК РСФСР № 74, № 79, № 97, № 145 (ч. 2.), № 190 (3), № 206 (ч. 1, 2), № 218 (ч. 1, 2). Осуждено по ним 33 человека среди них оказалось трое ингушей – Г.М. Мальсагов (получил 1,5 года по ст. 218, ч. 2), А.А. Хадзиев (получил 7 лет по ст. 206 ч. 2) и С.Т. Гагиев (получил 1 год по ст. 218 ч. 2).

Достоверных сведений о потерях среди гражданского населения нет до сих пор. Группировка, подтянутая для подавления мятежа (а возможно, и ожидаемого ингушского восстания, если бы его удалось спровоцировать), составляла: 5300 человек личного состава милиции, пожарных подразделений и от 1500 до 5000 дружинников; 3400 курсантов трех военных училищ (в том числе 1200 курсантов командного училища МВД СССР); 310 человек из состава отдельных батальонов милиции, прибывших из Грозного, Пятигорска и Ростова; 613 военнослужащих 8-го отдельного полка внутренних войск, прибывшего из Тбилиси; 300 военнослужащих 19-ой мотострелковой дивизии. Ю. Шараев, исследовав на предоставленной ему в 1990 году базе данных события октября 1981 года, пришел к очень тревожному и предостерегающему выводу: «Межнациональные столкновения не прекращаются, и, по мнению осведомленных в происходящем людей, если немедленно не будут приняты меры, то существует опасность возникновения здесь "второго Карабаха"… Уже сейчас очевидно, что на трагическое развитие событий во многом повлияли провокационные действия руководства…, привыкшие полагаться на войска, "черемуху" и приказы, не учли, что в один, далеко не прекрасный день сила может нарваться на другую силу… На примере этих событий ясно прослеживается, как опасна некомпетентность руководства, его неумение и нежелание говорить с народом, вникать в его проблемы и решать их…».

Местная власть по-иному и не могла решать проблемы, традиционно решаемые в сталинской стилистике: ингуши, очень давно «назначенные» в виноватые, будут до тех пор виноваты во всем, пока не откажутся от своего Пригородного района. Верховная власть в этот раз жестоко наказала «своих парней»-осетин лишь потому, что они слишком уж завысили планку дозволенного даже для них и сверхстрого дозированной советской меры попытались «качать права». За это и поплатились в назидание другим…

 

Примечания:



Некрич А. Наказанные народы. С. 273-276; Козлов В.А. Массовые беспорядки в СССР… С. 132-154.

Письмо писателя А. Костерина Н.С. Хрущеву (1958 г.) // Хамчиев С. Возвращение к истокам... С. 536-542.

Письмо в ЦК КПСС С.П. Писарева (1960 г.) // http://www.kavkazcenter.com/russ/history/stories/veter.

Хамчиев С. Возвращение к истокам… С. 537-538.

Там же… С. 540.

Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР… С. 133.

Атиев С.-А. Возвращение // Республика. 1991. 2 мая. С. 4-5.