Тема:
М. ЯНДИЕВА, А. МАЛЬСАГОВ. «ИНГУШИ... 20 ЛЕТ КАТОРЖНЫХ РАБОТ»

Документальной базой сталинского геноцида являются документы, хранящиеся в фондах ГА РФа (бывший Центральный государственный архив Октябрьской революции); РГАСПИ (созданного на базе прекративших свою деятельность Центрального партийного архива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (ЦПА) и Центрального архива ВЛКСМ (ЦА ВЛКСМ); РГВИА (где хранятся документы Главного управления внутренних войск НКВД СССР, Штаба войск НКВД по переселению спецконтингентов, Управления 8-й стрелковой дивизии внутренних войск НКВД СССР и др., осуществлявших депортацию из Чечено-Ингушетии); ЦГА ЧИ АССР (к сожалению, почти полностью уничтоженного бомбежками г. Грозного в 1994-95 гг.). Вся информация, содержащаяся в этих фондах, а также в партийных архивах и архивах ФСБ, связанная с депортационной тематикой, до сих пор засекречена и к ней имеет доступ весьма ограниченный круг исследователей.

Как и в советские времена, рассекречивание документов в нашей стране чудовищно отстает от потребностей общества, а поэтому искажает осмысление истории преступлений коммунистического режима в целом и его «выдающихся» представителей в лице центральных и региональных вождей. В силу чего российское общество, как слепая кляча, постоянно впадает в сталинизм и сталинщину, как в духовный обморок.

О.Мандельштам говорил, что наше прошлое – это пороховая бочка. Видимо, поэтому российские архивы всегда тщательно охраняются, ибо на их полках лежат такие снаряды, которые, по мнению наших охранителей-«саперов», могут снести так называемую социальную стабильность. «Саперы» из соответствующих ведомств «обезвредили» и «обезвреживают» архивные арсеналы, не допуская к ним общественность и засекречивая документы. Поэтому никак не получается написание реальной, обеспеченной источниками, подлинной истории.

Короткая «архивная революция» начала 90-х годов XX века закончилась ползучей «архивной контрреволюцией». Интересно, что архивы, посвящённые депортационной проблематике, настежь так и не открывались никогда. Вот почему драгоценные крупицы, которые всё же попадают к нам, благодаря усилиям поисковика Б.Газикова, необходимо немедленно вводить в оборот, обсуждать и анализировать.

В ГА РФе, в фонде Р-8131 Б.Газиков выявил материалы (дела, наблюдательные и надзорные производства) Отдела по спецделам Прокуратуры СССР, главным образом, связанные с драконовским Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года «Об уголовной ответственности за побег из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны», предусматривающим наказание в 20 лет каторжных работ.

Мы исследовали десяток дел этого фонда, а также скопированные нами в 1993 году в Центральном государственном архиве ЧИ АССР материалы (личные дела спецпереселенцев Дж.Яндиева, С.Озиева, Р.С.Мальсаговой, М.С.Мальсаговой и Л.Ш.Мальсаговой) из фонда Р-1094. В результате осмысления документальных источников мы пришли к выводу, что общественному сознанию целенаправлено навязано искаженное отношение к истории сталинских репрессий в отношении ингушского и других народов, подвергшихся геноциду.

Документы, которые мы проанализировали, позволяют утверждать, что вся система сталинского «правоприменения» – это история лжи и преступлений. Простой человек, как правило, не искушенный в политике, воспринимает бывшую и нынешнюю власть как власть вообще, тем более, что юридически современная власть – правоприемница предшествующей. Сталинское «правосудие», физически уничтожившее и покалечившее миллионы людей в прошлом веке, в нынешнем – ностальгически реабилитирует «друга всех детей» во всевозможных публикациях и даже в учебниках по истории страны.

Не тратя время на бессмысленную полемику с современными сталинскими апологетами, мы прокомментируем документы Прокуратуры Союза ССР 1948-1956 гг., некоторые личные дела Картотеки по учету спецконтингентов Отдела спецпоселений НКВД СССР (потом 4-го Спецотдела МВД СССР).

* * *

24 марта 1944 года был создан отдел спецпоселений НКВД СССР. Осенью того же года в местах поселения «спецконтингентов» уже действовала мощная система контроля. О чем свидетельствует документ «Из доклада начальника отдела спецпоселений НКВД СССР полковника госбезопасности М.Кузнецова. Октябрь 1944 г. Для оперативно-чекистского обслуживания спецпереселенцев Северного Кавказа создан агентурно-осведомительный аппарат в количестве 7262 человека, в том числе резидентов 123, агентов 215 и секретных осведомителей 6924… На оперативном учете в органах НКВД Казахской ССР состоит спецпереселенцев с Северного Кавказа 1969 человек… Для обслуживания спецпереселенцев, расселенных на территории Казахской ССР, организовано 488 спецкомендатур НКВД, во всех районах расселения спецпереселенцев созданы при райспецпоселениях НКВД оперативные аппараты и при УНКВД областей отделы Спецпоселений. Начальник отдела Спецпоселений НКВД СССР полковник Государственной безопасности М.Кузнецов»[1].

В январе 1945 года СНК Союза ССР издал Постановление № 35 «О правовом положении спецпереселенцев». В его пяти пунктах по существу была прописана каждодневная жизнь спецпереселенцев, «которые пользуются всеми правами граждан СССР»[2]. По этому Постановлению СНК СССР за подписью В.Молотова они могли «пользоваться» следующими своими «особыми правами»:

1. не отлучаться без разрешения спецкомендатуры за пределы населенного пункта, куда их поселили. Потому что «самовольная отлучка за пределы расселения обслуживаемой спецкомендатуры рассматривается как побег и влечет за собой ответственность в уголовном порядке»[3];

2. в течение 3-х дней сообщать в спекомендатуру НКВД о любых изменениях в семье (смерть, рождение, происшествие и т.д.);

3. беспрекословно подчиняться режиму спецпоселения и всем распоряжениям спецкомендантов.

Это постановление очень гуманное по сравнению с грядущим Указом ПВС СССР от 26 ноября 1948 года, потому что в нём (в постановлении) «за нарушение режима и общественного порядка в местах расселения спецпереселенцы подвергаются административному взысканию в виде штрафа до 100 рублей, или ареста до 5 суток»[4].

По Указу от 26 ноября 1948 года ингуши за несанкционированный спецкомендантом выезд за пределы своего поселения стали получать 20 лет каторжных работ!

Этот особый, законодательно оформленный и установленный режим спецпоселения означал тотальный контроль НКВД и НКГБ с 1944 по 1956 годы за всей жизнью людей в депортации. Первичным уровнем этого контроля были спецкомендатуры, «обслуживавшие» несколько населенных пунктов в местах расселения спецпереселенцев-ингушей. Спецкоменданты и их многочисленные официальные и тайные помощники осуществляли контроль, учет, взыскания и т.д. В свою очередь, контроль за работой спецкомендатур осуществляли районные отделы НКВД и УНКВД, а также прокуратуры. Их основная цель состояла в предотвращении побегов и какой-либо несанкционированной миграции ингушей (как и представителей других депортированных народов) по территориям республик Казахстана и Средней Азии, а тем более – по стране. Поэтому ограничения устанавливались уже на уровне села, из которого нельзя было уходить далее, чем на 3 километра.

Секретное Приложение к Постановлению СНК СССР № 34-14с от 8 января 1945 г. (разработанное в 4-м Специальном управлении НКВД СССР) «расписало» все обязанности и права комендантов спецкомендатур в десяти пунктах. Каждый ингуш находился в поле административного надзора во всех проявлениях его жизнедеятельности: рождения, смерти, женитьбы, работы, жилья, передвижения и т.д. В зонах спецпоселений (а это были именно зоны) жизнь каждого человека впрямую зависела от воли, характера, ума, настроения всего лишь одного человека – спекоменданта.

Спецкомендант осуществлял: учет и надзор, предотвращая побеги и выявляя среди ингушей «антисоветские и уголовно-преступные элементы»; розыск бежавших; контроль за трудовой деятельностью; выдачу разрешения на право выезда; наложение штрафов и арестов по постановлению; производство первичных следственных действий для оформления дел «о побегах, бандитизме и контрреволюционных преступлениях», которые потом отправлялись в ОСО при НКВД (позже МВД) СССР [5].

Спецкомендантам помогали так называемые десятидворники (или «десятидворки»), мужчины-ингуши, владевшие русским языком, бывшие члены партии или комсомола, частично наделенные надзорными функциями по контролю ингушей и их семей в количестве 10-ти (десяти дворов).

«Десятидворники должны были отчитываться за «свои» семьи» каждые десять дней… В награду они получали продукты, промышленные товары и разрешения на посещение родственников в других регионах. По мнению властей, помощь десятидворников трудно было переоценить, когда речь шла о предотвращении побегов, поиске уже состоявшихся беглецов или выявлении тех, кого надо было доставить в комендатуру для «беседы» (обычно под этим имелось в виду жестокое избиение). Одновременно официальные документы содержали жалобы на недостаток средств для поощрения наиболее «выдающихся» десятидворников. Так, в одном из отчетов указывалось, что в Акмолинске спецкоменданты не уделяли должного внимания работе с такими помощниками, и в результате от них не поступило «никаких сведений»… В 1946 г. В Казахстане их было 7366 человек, а в 1950 г. – уже 26254… Четвертое специальное Управление НКВД имело также свою сеть информаторов, опять же для борьбы с побегами, а также для отслеживания людей, ведущих антисоветскую пропаганду. Такого рода «персонал» вербовали и среди выходцев с Кавказа (3544 человека в октябре 1946 г.), и среди «окружающего местного населения» (199 человек в тот же период»[6]. Нарком внутренних дел Киргизской ССР Пчелкин в докладной записке на имя Берии отчитывался о работе за март 1944 года: «…Для предотвращения побегов проводятся следующие мероприятия: усиливаем агентурно-оперативную работу, особенно по приобретению противопобеговой (здесь и далее выделено нами. – Авт.) агентуры, выставляем контрольно-проверочные пункты войск НКВД, подбираем авторитетных старшин десятидворок, на которых возлагается ответственность за каждого… было проведено насаждение недостающего количества осведомителей и агентуры…»[7].

 

Таким образом, в особом режиме спецпоселения главное внимание властей было сосредоточено на так называемой противопобеговой стратегии. По существу под этим подразумевалось такое ограничение передвижения депортантов, что де факто они приковывались к тому населенному пункту, куда им было приписано, как к тюремной камере или лагерному бараку.

* * *

Пик человеческих потерь в депортации совершенно естественно пришелся на 1944-1945 годы, о чем свидетельствуют многочисленные документы и личные свидетельства ингушей. Можно сказать, что с момента погрузки в эшелоны смерти и в первые годы перед ингушами встали две экзистенциальные проблемы: статусное самоутверждение и самоопределение в иной (часто враждебной) среде и ожесточенная, агрессивная (не на жизнь, а на смерть) борьба за выживание. О чём мы подробно написали в нашем исследовании*.

В данной работе об этом героическом выживании нашего народа скажем коротко. Эпидемии тифа и паратифа, педикулеза, малярии, начавшиеся ещё при транспортировке «спецконтингента» в Казахстан и Среднюю Азию, были усугублены тяжелыми климатическими условиями Северного Казахстана (а именно туда попали практически все переселенные ингуши). Это подорвало физическое здоровье основной массы людей.

Так называемая жилищно-бытовая проблема спецпереселенцев свелась к тому, что они жили скученно, в основном, в землянках. В среднем жилая площадь на одного человека составляла не больше одного квадратного метра на человека. Семьи ингушей в прямом смысле были вывалены в казахстанский снег в открытом поле!

Одежда, продовольствие, жильё не были предусмотрены в требуемом объеме, несмотря на целый ворох директивных указаний, нормативов и т.д. Более того, ингуши, не принявшие участия в весенних посевных, не могли и претендовать на часть урожая 1944 года, а потому впрямую зависели от целевых поставок до нового урожая. Т.е. голод тоже был запрограммирован.

Исследователь Ж.Ермекбаев об этом периоде говорит довольно мягко: «Хозяйственное и трудовое обустройство чеченцев и ингушей… в первое время расселения, особенно в 1944-1947 гг., проходило нелегко. На местах было много проблем с жильём, трудоустройством, медицинским обслуживанием и устройством детей в школы»[8]. Он приводит документ, содержание которого говорит само за себя:

«Управление Министерства внутренних дел по Акмолинской области. 22 марта 1948 г. …В связи с продовольственными затруднениями в колхозах Макинского и Вишневского районов среди спецпереселенцев и местного населения отмечены факты заболевания дистрофией. В Макинском районе на 10 марта остро голодали и болели дистрофией:

1. Дахкильгов Осман Гудиевич с семьёй 5 ч. с. Капитоновка.

2. Дзагиев Мусса Кагерманович с семьёй 4 ч. -//-

3. Хадзиева Мака Маашевна с семьёй 2 ч. -//-

4. Яндиев Хусен Енгузериевич с семьёй 1 ч. -//- »[9].

 

Документы, слишком долго находившиеся в режиме «с/с», настолько красноречиво свидетельствуют о целенаправленности государственного преступления против ингушей и чеченцев, что даже не нуждаются в каком-либо «политкорректном» комментировании.

Мы располагаем докладными записками и спецсообщениями за март-июнь 1944 года киргизских и казахских «силовиков» и партийных боссов «наверх», в Москву: Берии, Богданову, Круглову (заместителю Берии), Кузнецову (начальнику Отдела спецпереселений НКВД СССР). В каждой из них содержится информация о голоде, эпидемиях, социально-бытовой безнадежности, протестном поведении народа и организованной системной работе по подавлению протестного потенциала любыми средствами. Например, о голоде (разговоры и обсуждения о котором, квалифицировались властью как антисоветские и контрреволюционные) и эпидемиях:

«…В Кировском районе Фрунзенской области… было подано групповое заявление от 46 семей спецпереселенцев… в форме резко выраженного антисоветского протеста в следующем содержании: “…До сегодняшнего дня более 30 человек голодает, остальные лежат без сил…”[10]. “…По всем областям отмечаются нездоровые настроения спецпереселенцев на почве продовольственных затруднений. Характер этих настроений, в основном, сводится к следующему: «На нас здесь не обращают внимания, привезли нас сюда на голодную смерть… Получать по 100 гр. муки и 50 гр. крупы не будем, все равно умирать с голоду…»[11]. «…Своих продуктов не имею, на ваши 100 гр. муки и 50 гр. крупы долго не проживешь. Если вы меня не обеспечите, я тогда зарежу своих детей, а сам уйду куда следует» (спецпереселенец Мархиев Юсуп – колхоз им. Дзержинского, Макинский р-н, Акмолинская обл.). Ингуш Оздоев Муса из колхоза «Красный горняк» Сталинского р-на Акмолинской области на совещании в колхозе заявил, что неприязненное отношение к спецпереселенцам может привести к применению кинжала. Он же – Оздоев – говорил: «Для меня выехать на Кавказ ничего не стоит, достаточно опустить под поезд одного железнодорожника, переодеться в его одежду и можно свободно выехать…»[12]. «…ещё не все спецпереселенцы трудоустроены и используются на работах … в силу многодетности, раздетости, наличия сыпнотифозных больных…»[13].

«…В Южно-Казахстанской области… чечено-ингушей уменьшилось на 913 чел… В результате получилось то, что число истощений и опухания от голода стало увеличиваться, вспыхнули тиф, дизентерия, началась большая смертность… В Каратаусском районе директор совхоза «Куюк» Востриков… разместил их в большой скученности, питания как следует не организовал, в силу чего спецпереселенцы вынуждены были питаться дикорастущими травами. Выдававшихся по линии государства 150 гр. муки не хватало. На почве недоедания и антисанитарии в совхозе вспыхнул тиф. Из числа 200 человек заболевших за 3 месяца умерло 101 чел. … На рудниках «Ачисай» и «Хантаг», подчиненных Султинскому, со времени расселения по 1 июня с.г., умерло 210 спецпереселенцев, из них до 50 % от истощения… Со времени расселения до 15 июня с.г. в области умерло спецпереселенцев 1265 чел. Истощенных спецпереселенцев на 15 июня с.г. насчитано в области 1738 чел., из них 427 детей… Тиф переселенцами был завезен ещё с пути следования. Дальнейшее распространение его произошло уже на месте расселения. Антисанитария, допущенная скученность в расселении, недостаток в питании, уклонения спецпереселенцев от лечения и санобработки способствовали этому… Больше всего пострадали от этого чечено-ингуши…»[14].

«…Люди размещены в необорудованных брезентовых палатках, без скамеек, столов и топчанов. Живущие в этих палатках спят на голом земляном полу. Питьевой воды вблизи нет. Из находящейся невдалеке водопроводной колонки Сельхозинститута спецпереселенцам запрещают брать воду, вследствие чего они вынуждены пользоваться водой из отстойных ям и луж. Медицинская помощь отсутствует, заболевшие от здоровых не изолируются… Количество же спецпереселенцев, истощенных от недоедания, изо дня в день увеличивается. В Базар-Курганском районе учтено 123 человека, опухших он недоедания… Во многих районах месячная норма продуктов, отпускаемая спецпереселенцам, … выдается в необработанном зерне: овсом, ячменем, кукурузой. Спецпереселенцы несут на мельницы зерно, где с них за размол берут сбор, чем уменьшается и без того недостаточная норма… Руководство колхозов полученные для спецпереселенцев продукты расходует не по назначению… на общественное питание…»[15].

Ингуши, не смирившиеся с участью жертвенных баранов, обреченных на заклание, дерзко и мужественно боролись за жизнь путем отъема хлеба насущного у обворовывающей, уничтожающей их власти всеми доступными им средствами. Они получали большие сроки заключения и расстрелы за отчаянную борьбу во имя жизни своих детей и стариков, становясь как бы двойными государственными преступниками. Попав в телячьих вагонах в казахстанскую и киргизскую зоны, они должны были вымереть от голода, холода и тифа. Но не захотели и стали отстаивать свое право на жизнь, получая за это вторую репрессию. Об этом в тех же докладных сказано следующее:

«…В Сталинском районе Фрунзенской области группа спецпереселенцев… в количестве 10 чел. ночью ворвалась на молочно-товарную ферму и начали производить дойку коров… В том же районе, в колхозе им. Сталина спецпереселенцами отрезано у 8 быков по одному уху. Группа преступников задержана. Ведется расследование…»[16].

«…За время расселения спецпереселенцами совершено 199 преступлений. Из них грабежей – 1, краж скота – 30, краж – 101, хулиганств – 25, контрреволюционных преступлений – 4…»[17].

«…Осведомитель «Ручка» из Базар-Курганского района сообщил, что многие спецпереселенцы колхоза им. Фрунзе ведут разговоры: “Лучше сидеть в тюрьме, получать 400-500 гр. хлеба, чем умирать с голода, работая в колхозе”»[18].

«…Со склада “Заготозерно” Кагановичского района Фрунзенской области спецпереселенцы – ингуши и чеченцы: Чериев Хамит, Чомаев Магомед и Тутаев Васангирей во время работы похитили по 5 кг зерна и были задержаны с поличным охранниками “Заготзерна”. Преступники привлекаются к уголовной ответственности…»[19].

Ещё одним способом спасения от гибели для рассеянных и разлученных людей было воссоединение с близкими, которые оказались далеко друг от друга. Активная миграция ингушей, не желавших погибать поодиночке или малыми группами, считалась нарушением режима и квалифицировалась властью как дерзейшее преступление. В докладных записках, приводимых нами, есть специальные подразделы «Побеги и мероприятия по борьбе с ними», в которых приводятся случаи побегов и способы борьбы с ними:

«…по состоянию на 20.04.1944 г. Зарегистрировано 12 случаев побегов из мест расселения, из них: по Фрунзенской области 11 одиночных и по Джалал-Абадской области – 1 групповой случай… Для предотвращения побегов проводятся следующие мероприятия: усиливаем агентурно-оперативную работу, особенно по приобретению противопобеговой агентуры, выставляем контрольно-проверочные пункты войск НКВД, подбираем авторитетных старшин десятидворок, на которых возлагается ответственность за каждого отлучившегося…»[20].

 

О том, что масштабы неповиновения власти были достаточно велики, говорит цифра о побегах спецпереселенцев-кавказцев в первые два-три года, составлявшая 18629 человек [21]. Ингуши и чеченцы, безусловно, были лидерами. Потому что возможность побега была единственной доступной формой протеста против жестокости режима спецпоселения, голода, холода, одиночества.

Областные отделы спецпоселений вначале не имели подробных картотек персонального учета, а только посписочные по райспецкомендатурам. Это обстоятельство не позволяло на местном уровне оперативно устанавливать местожительства разыскивающих друг друга людей. Поэтому ингуши (чеченцы и другие) сами, в нарушение режима, отправлялись на поиски друг друга, приводя своих надзирателей в панику.

Они обрушивали полицейскую систему, выстроенную так, чтобы максимально расчленить на мелкие частицы, атомизировать сильный этнический монолит, обладавший «налаженной инфраструктурой выживания и сопротивления, закрытым для “чужих”, умеющим держать удар, готовым к агрессивным солидарным действиям, защищенным ретроградной (с точки зрения эмансипированных и защищенных советской властью граждан СССР. – Авт.), но прочной оболочкой родовых связей обычного права и шариата»[22].

Таким, образом, в первом «раунде» смертельного поединка со сталинским монстром в борьбе за жизнь на спецпоселении трагическим «опытным путем» ингуши выработали уникальную стратегию национального выживания. Она заключалась в том, чтобы бороться за каждого своего человека любыми способами, мобилизуя весь физический и нравственный ресурс народа, сопротивляясь распылению и растворению в пространстве Средней Азии и Казахстана. Народ-арестант был активным совокупным зеком, не смирившимся со своей участью постепенного умерщвления и исчезновения в азиатском этническом океане.

Ингушское мученичество первых лет депортации дало катастрофический результат с точки зрения демографии. Исследователи писали о том, что депортации были «этнически мотивированным убийством», так как людей вывозили в районы с невыносимыми условиями жизни. Государственная власть в лице Сталина и др. сознательно обрекла все репрессированные народы (ингушский в том числе) на существование, приводящее «к избыточной смертности среди них и сильному снижению рождаемости»[23].

Историк Ж.Ермекбаев пришёл к следующему выводу: «Потери ингушского населения сопоставимы с холокостом евреев. Не полухолокост, а самый настоящий холокост был совершен тогдашним руководством СССР по отношению к ингушам. Пора свершившиеся преступления называть своими именами»[24].

Конкретные цифры подтверждают выводы ученых. В феврале 1944 года было выселено 134178 ингушей: мужчин, женщин и детей всех возрастов. Сколько их умерло в пути, сколько от голода, холода, эпидемий, от издевательского отношения режима спецпоселения со стороны комендантов и др. – неизвестно. Но обращение к «Справке о количестве выселенцев и спецпоселенцев, первоначально переселенных на спецпоселение и количестве выселенцев и спецпоселенцев, прошедших переучет»[25] от 1949 года позволяет сделать следующие выводы. Ингуши в ней посчитаны вкупе с чеченцами, карачаевцами и балкарцами. Совокупная цифра в графе «Всего было переселенцев» указана 608749 чел. В графе «Прошли переучет» – 450034 человека. В графе «Примечания» указано следующее: «До 1.VII.1948 г. Умерло 144704 чел.». Ингушей было выселено 134178 человек, т.е. ¼, от 608749 человек. Очень условно, таким образом, мы предполагаем, что ингуши и в общей цифре умерших также составляют ¼, т.е. 36175 человек, или, без малого, 25%.

В марте 1949 года путем подворного обхода и личного анкетирования был произведен «поголовный пересчет» всех оставшихся в живых спецпереселенцев, в том числе и ингушей. Их от 17-ти лет и старше – осталось чуть более 46110 человек! [26]. Если учесть, что дети до 17-ти лет составляют почти половину от взрослого населения (судя по всем переписям), то общее количество ингушей в 1949 году составило, примерно, 76100 человек. За пять лет ингуши потеряли 58078 человек! В процентном эквиваленте эта цифра составляете 43,2 %!

Оставшийся в живых народ выживал любой ценой. Это не входило в планы «вождя всех народов» и политики его государства.

Начало «холодной войны», послевоенная эйфория поспособствовали тому, что Сталин с 1948 года ужесточил внутреннюю политику. Все слои населения: и «статусные» и «нестатусные» (так называемые этнические группы) – были затронуты политикой «закручивания гаек». Сталин не предвидел столь выдающейся «сверхживучести» «наказанных народов». А потому разработал предельно жестокую, прежде всего, в отношении сверхмобильных и живучих ингушей и чеченцев, «кару египетскую»: бессудно навечное каторжное умирание в медных, урановых и др. рудниках Казахстана, Сибири, Колымы и Сахалина посредством ноябрьского Указа 1948 года.

«Закручивание гаек» для депортированных навечно началось с того, что Постановлением № 418-161 от 21 февраля 1948 года Совет Министров СССР обязал МВД СССР (с 1946 года наркоматы стали называться министерствами) «установить строгий режим в местах расселения спецпоселенцев, усилить борьбу с бандитизмом и другими уголовными преступлениями в спецпоселках, организовать точный учет, правильное и обязательное трудоиспользование спецпоселенцев и административный надзор в местах поселения»[27].

«Противопобеговые» драконовские нормативы конца 40-х годов были направлены на то, чтобы перешибить могучее желание травмированных людей к воссоединению, единению друг с другом, со своими потерянными семьями. Власть надеялась, что разделенные и слабые ингуши потеряют волю к жизни вообще. Ибо семья, род, фамилия – это важнейшие идентификационные маркеры в этнонациональном ингушском ядре.

Выживших необходимо было добить, и «товарищ Сталин», лицемерно отменив в мае 1947 года смертную казнь, введя выборность судей, судебных заседателей и т.д. для «статусных» граждан СССР, обрушил на головы «наказанных народов» сначала Постановление Совета Министров СССР № 4367-1726 сс от 24 ноября 1948 года, а следом Указ Президиума Верховного Совета СССР № 133/12 от 26 ноября 1948 года. Постановление называлось «О выселенцах»[28] и предусматривало:

1) 20 лет каторжных работ за самовольный выезд;

2) 5 лет заключения за укрывательство самовольно выехавших (в больницу, к родственникам, на поиски и т.д.);

3) заключение в ИТЛ на 8 лет за то, что не работаешь в колхозе, а умираешь с голоду.

 

Не работавшие в колхозе являлись «уклонистами от общественно-полезного труда», ведущими «паразитический образ жизни в местах поселения». Постановление было подписано Сталиным.

Указ Президиума Верховного Совета СССР № 133/12 от 26 ноября «Об уголовной ответственности за побег из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны» гласил:

«В целях укрепления режима поселения для высланных Верховным Советом СССР в период Отечественной войны чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их выселения не были определены сроки их выселения, установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных лиц проведено навечно, без права возврата их к прежним местам жительства.

За самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселения этих выселенцев виновные подлежат привлечению к уголовной ответственности. Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ. Дела о побегах выселенцев рассматриваются в Особом совещании при МВД СССР.

Лиц, виновных в укрывательстве выселенцев, бежавших из мест обязательного поселения, или способствовавших их побегу, лиц, виновных в выдаче разрешения выселенцам на возврат их в места прежнего жительства, привлекать к ответственности. Определить меру наказания за эти преступления – лишение свободы на срок до 5 лет»[29].

Согласно совершенно секретной «Справке о количестве выселенцев», подпадавших под действие этого Указа, ингушей вместе с чеченцами обозначено 97100 семей, или 364220 человек (они стоят на втором месте после немцев)[30]. Далее следуют карачаевцы, балкарцы, калмыки; крымские татары, болгары, греки и армяне (все вместе) депортированные из Крыма; турки, курды и хемшины, депортированные из Грузии.

В той же Справке перечислены спецпереселенцы, не подпадавшие под действие данного Указа: бывшие кулаки, «оуновцы», литовцы, «власовцы», «фольксдойче», «немецкие пособники». То есть «нацмены»-южане и этнические советские немцы были особенно ненавистны Сталину и квалифицировались как особо опасные государственные преступники, которые с «чадами и домочадцами» определялись в качестве рабов в забои каторжных лагерей.

Распоряжение № 001475/279сс от 22 декабря 1948 года, подписанное министром ВД СССР С.Кругловым и Генеральным прокурором СССР Г.Сафоновым, расписывало всю процедуру «правоприменения» Указа от 26 ноября 1948 года по четким восьми пунктам, как по нотам.

«… 6. Расследование дел на всех бежавших с мест обязательного поселения выселенцев проводить органами МВД по месту задержания бежавших и заканчивать в 10-дневный срок.

7. Все законченные следственные дела о побегах и уклонении от общественно-полезного труда выселенцев направлять на рассмотрение в Особое совещание при МВД СССР.

8. Прокурорам установить строгий надзор за точным исполнением Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года и Постановления Совета Министров СССР № 4363-1776сс от 24 ноября 1948 года…»[31].

К концу 1948 года по линии МВД и МГБ были составлены алфавитные списки всех беглецов, по которым был объявлен розыск. Одновременно была создана Центральная алфавитная картотека персонального учета спецпереселенцев и проведен поголовный учет-перепись их в местах расселения (о чем было сказано ранее).

На каждого, достигшего 16-летнего возраста ингуша были заведены личные дела – папки с определенными документами и материалами, отражающими систематический негласный контроль за человеком по линии горрайотделов (отделений) МВД и ОСП (Отдел спецпоселений) МВД-УМВД. В перечень входили: анкета спецпоселенца, справка-основание содержания на учете, автобиография, расписки об ознакомлении с режимом (по форме № 2 и № 3), регистрационный лист, а также заявления, объяснительные записки, доносы, протоколы, переписка с органами (это были необязательные материалы). Расписка по форме № 2 «отбиралась» комендантом спецкомендатуры по объявлении спецпереселенцу постановления СНК СССР № 35 от 8 января 1945 года «О правовом положении спецпереселенцев». Расписка по форме № 3 – уникальное свидетельство рабовладельческого устройства сталинского «рая»:

 

«Я (ФИО)________ выселенец(ка) состоящий на учете в спецкомендатуре №__ _______ района _______ области даю расписку в том, что Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года о том, что я выселен навечно и за самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселения подлежу привлечению к уголовной ответственности и осуждению к 20 годам каторжных работ, мне объявлен.

 

______ подпись

 

«____»_________194__ года.

 

Подписку отобрал ______ (должность и фамилия)

 

«____» ______ 194__ года»[32].

 

По итогам этой большой полицейской работы на 1 апреля 1949 года на учете органов МВД стояло 365173 взрослых ингуша и чеченца, за всеми передвижениями которых неусыпно следили родные «десятидворки», «неродные» спецкомендатуры, Четвертое Специальное Управление НКВД, позже Четвертый Спецотдел МВД СССР, областные и районные ОСП, целая армия сексотов и осведомителей.

 

 

* * *

 

 

Сталинское «нормотворчество» было применено к ингушам «по полной программе», о чем свидетельствуют зеческие судьбы конкретных людей. В частности, трех женщин: Местоевой Калимат Сулеймановны, Олиговой Эсет Измайловны и Аушевой Любови Исаевны. Это особо трагические «сюжеты» в Фонде Р-8131 ГА РФ, учитывая национальные этно-ментальные традиции.

 

«Надзорное производство № 13/-5737-51» (3.V.1949 – 10.IX.1956) Отдела по спецделам Прокуратуры Союза ССР в отношении Местоевой Калимат включает в себя: Заключение Прокурора по надзору за милицией Прокуратуры Союза ССР ст. советника юстиции Шарутина (май 1948 г.); Обвинительное заключение за подписью следователя Отдела СП УМВД майора Фрумкина (7 февраля 1949 г.); заявление матери К.Местоевой на имя Генпрокурора СССР (от 27 июля 1951 г.); справку-ответ и.о. нач. отдела по спецделам Госсоветника юстиции III класса Комочкина матери Местоевой (от 14 августа 1951 г.); запрос из канцелярии Президиума Верховного Совета СССР в Прокуратуру СССР по делу Местоевой (от 25 августа 1951 г.); заявление матери Местоевой на имя Шверника (Председателя Президиума Верховного Совета СССР (от 27 июля 1951 г.); ответ зам. нач. отдела по спецделам Госсоветника юстиции II класса Тюфаева матери Местоевой (от 31 августа 1951 г.); заявление матери Местоевой Генпрокурору СССР (от 5 февраля 1951 г.); справку-ответ зам. нач. отдела по спецделам старшего советника юстиции Сучкова матери Местоевой (от 20 февраля 1952 г.); справку-сопровождение начальника ИТЛ п/я № 247-В в Генпрокуратуру (от 25 апреля 1952 г.); заявление Местоевой Калимат Генпрокурору СССР (от 16 апреля 1952 г.); ответ зам. начальника отдела по спецделам Генпрокуратуры СССР Сучкова начальнику ИТЛ п/я 247-В (от 20 мая 1952 г.); заявление Генпрокурору СССР от матери Местоевой (от 21 мая 1952 г.); справку-ответ Сучкова (зам. начальника отдела по спецделам Генпрокуратуры СССР) матери Местоевой (от 2 июня 1952 г.); справку-сопровождение начальника спецчасти Берикульского отделения Сиблага МВД Гончарова в Генпрокуратуру СССР (от 27 января 1953 г.); жалобу Генпрокурору СССР от матери Местоевой (от 15 января 1953 г.); справку-ответ зам. нач. отдела по спецделам Генпрокуратуры СССР Сучкова начальнику ИТЛ п/я 277-Б; запрос начальнику 1 спецотдела МВД СССР от и.о. нач. отдела по спецделам Прокуратуры СССР Сучкова (от 3 января 1954 г.); ответ прокурора по спецделам Прокуратуры СССР Васильева матери Местоевой (от 3 января 1954 г.); ходатайство зам. министра ВД СССР полковника Петушкова заместителю Генпрокурора СССР генерал-майору юстиции Хохлову (от 30 апреля 1954 г.); Протест в порядке надзора в Судебную Коллегию по уголовным делам Верховного Суда СССР по делу К.Местоевой (от 19 июля 1954 г.); ответ председателя Томского облсуда Елагина в Прокуратуру СССР (от 24 ноября 1954 г.); запрос Тюфаева (зам. нач. отдела по спецделам Прокуратуры СССР) в Томский облсуд (от 25 августа 1954 г.); копию (повтор) Протеста Хохлова из Генпрокуратуры в Судебную Коллегию по уголовным делам Верховного Суда СССР (от 16 июля 1954 г.); копию (повтор) Протеста Салина в Судебную Коллегию (от 19 июля 1954 г.); ещё одну копию Протеста (от 19 июля 1954 г.); запрос нач. Отдела по спецделам Прокуратуры СССР Тюфаева в 1-й спецотдел МВД СССР о местонахождении Местоевой (от __ декабря 1954 г.); Справку зам. нач. 1 отделения 2 сектора 1 спецотдела МВД СССР Баскакова о результатах проверки (от 17 декабря 1954 г.); телеграмму прокурора Отдела по спецделам Прокуратуры СССР Васильева матери Местоевой (от 15-1